Ю. Прошин
Остров
Во время заурядной командировки на далёкий остров успешный московский предприниматель неожиданно оказался участником цивилизационного конфликта: индивидуалистические ценности ХХI-го столетия вступили в непримиримое противостояние с коллективистским мировоззрением, которое навсегда, казалось бы, ушло вместе с прошлым веком.
Глава 1
― Вот придурок! И в пробке норовит подрезать. Да я же раздавлю тебя, как комара! Ты что, не видишь, кто едет?
Мой водитель Толик кипел от праведного гнева. Я слегка наклонился вправо и посмотрел через его плечо: впереди нашего внедорожника ехала машина, которую не часто встретишь в Москве ― «Ока». Она попыхивала в утреннем прохладном воздухе дымком выхлопных газов и этим напоминала дворняжку, весело помахивающую закрученным в колечко хвостиком. То ли за небольшие размеры, допускающие рискованные манёвры, а может, за бесшабашный стиль вождения его владельцев, этот юркий автомобильчик наградили прозвищем «Бешеная табуретка». Так что угроза Толика раздавить обидчика «как комара» нашим «Кукурузером» ― Тойотой Land Cruiser’ом ― не была лишь фигурой речи.
Подчиняясь общему «рваному» ритму движения, мы уже не менее получаса ехали со скоростью, которая даже для велосипедиста считалась бы прогулочной. Под капотом, не в силах вырваться, томились без малого три сотни «лошадей». Время от времени, когда ситуация впереди позволяла чуть-чуть ускориться, их негромкое «ржание» переходило в гул готового взорваться вулкана.
Да, развитие городского автомобильного транспорта явно зашло в тупик. Нивелируется главное преимущество автомобиля ― выигрыш времени. Даже самые заядлые апологеты «железного друга» уже не оспаривают тот факт, что автомобиль как средство передвижения в условиях мегаполиса из двигателя прогресса превратился в его тормоз.
До тех пор, пока умные головы не найдут какого-нибудь выхода из этого тупика, будем мучиться. А суть проблемы в том, что автомобиль используют не по назначению! Современным городским средним классом он воспринимается как престижное благо, показатель социального статуса, символ личного благополучия и успеха. И, лишь в последнюю очередь, в качестве транспортного средства. Философы называют это явление «товарным фетишизмом». Суть, насколько я помню, в абсолютно иррациональном, полурелигиозном чувстве мистического преклонения перед некой вещью. Ведь что такое автомобиль? Железная коробка на колёсах, призванная удовлетворить одну, не самую насущную, потребность человека — в быстром передвижении. А его зачастую желают так, как не желают женщину, обладание им становится навязчивой идеей, о нём мечтают, как конкистадоры мечтали об Эльдорадо, «крутой тачкой» гордятся и похваляются. А в результате днём в центре Москвы кажется, что город существует не для людей, а для машин. Главное препятствие движению создают дома, поэтому логичным шагом было бы снести их, а освободившуюся площадь заасфальтировать.
Пока автомобиль не перестанет быть фетишем, вожделённой мечтой обывателя, строительство новых дорог не решит проблему ― при малейшем улучшении дорожной ситуации личный транспорт приобретут те, кто до того от покупки воздерживался, и всё вернётся «на круги своя».
Я считаю себя человеком рациональным. То есть, любую информацию воспринимаю критически и пропускаю её через фильтр здравого смысла. (Во всяком случае, хочется думать, что это на самом деле так). А потому пора от критики перейти к самокритике. К своему «Кукурузеру» я испытываю не более нежные чувства, чем к холодильнику или стиральной машине. Но если я так здорово всё понимаю, то чего тогда разъезжаю по городу на авто, а не на метро? Ведь на метро зачастую быстрее и — самое главное! — надёжнее. Актуальность последнего фактора воспринимается особенно остро в тот момент, когда попадаешь в многокилометровую и многочасовую пробку, а банки с широким горлышком для решения возникшей насущной проблемы под рукой вдруг не оказывается. Так что же, выходит, и я — жертва всеобщего умопомешательства на автомобилях?
А чему тут удивляться? Так оно и есть. Ну не может совладелец крупной фирмы, босс для сотен сотрудников позволить себе приезжать на работу на метро! Офисный планктон перестанет уважать и бояться. Главное — бояться! Я не волен даже перенести офис из центра города на окраину — клиенты и деловые партнёры не поймут-с! Поэтому я при всей кажущейся свободе своих решений такой же невольник сложившихся стереотипов, чужого мнения и предрассудков, как и последняя уборщица в офисе.
Вообще-то, проблемы автомобильного транспорта меня в данный момент занимают меньше всего. Меня мучает альтернатива: заехать попрощаться к маме и позвонить Вике или, наоборот, встретиться с Викой и ограничиться звонком маме? Дело в том, что сегодня в ночь мы с моим деловым партнёром Вадимом улетаем на Дальний Восток. До вылета остаётся не так уж много времени, и приходится выбирать.
— Так куда едем, Сергей Николаевич? — Толик заставляет меня принять решение:
— По обычному маршруту.
По обычному — значит, к Вике. В таком случае, надо ей позвонить ― не хочу, чтобы она встретила меня в халате и непричёсанной.
Можно, конечно, и не заезжать к Вике, но с какой стати устраивать ей выходной? Она мне дорого обходится, а любому инвестору известно, что вложенные средства должны приносить отдачу.
Мы познакомились с ней в ночном клубе. Я сразу понял, что Вика из тех барышень, жизненная стратегия которых ограничивается поиском богатого спонсора. Я дал ей всё, о чём она мечтала, и стараюсь оправдывать её ожидания, иначе мне её не удержать.
Вика на редкость красивая женщина, яркая блондинка. Однако не каждая блондинка способна произвести на меня впечатление. Не знаю, подтвердят ли учёные, что в генах каждого мужчины «забито» представление об образцовой красоте, но Вика идеально вписывается в мой шаблон совершенной женской внешности. У неё тонкое лицо с правильными чертами лица. Чёрные (что редко бывает у светловолосых женщин) брови начинаются прямо от переносицы и крутой дугой охватывают глазницы, про такие говорят: «брови вразлёт». Глаза из-под пушистых ресниц сияют перламутровым блеском, как у негритянки (особенно, когда она их слегка подрисует). Стройная фигура позволяет ей эффектно выглядеть и в облегающих джинсах, и в вечернем платье. Но что меня особенно привлекает, так это то, что она выше меня чуть ли не на голову — невысокие мужчины меня поймут. Если описать внешний облик Вики двумя словами, то это благородная красота ― несколько поколений её дворянских предков по материнской линии изрядно потрудились над улучшением породы. Конечно, я не устоял перед этой женщиной, ― а что вы хотите от «слабого мужчины»?
Когда мы с ней появляемся в обществе, мужчины смотрят на Вику с нескрываемым восхищением, на меня же с завистью и удивлением ― как может такой невзрачный (чего там, признаю!) тип «выгуливать» этакую королеву?! Напротив, их жёны меня самым обидным образом просто не замечают, я для них человек-невидимка. Впрочем, я тоже никогда не обращаю внимания на женщин, которые никогда не обратят внимания на меня. Однако моя спутница производит на чужих жён сильное впечатление: они, не скрываясь, «одаривают» её полными ненависти взглядами и прижимаются к своим мужьям, судорожно хватая их пóд руку.
При этом Вика никогда не станет моей женой. Хорошо, что она об этом не знает. Друг моего отца, носивший редкое имя Аскольд и заурядное отчество Иванович, всю жизнь имел дело с железками, но по складу ума был философом. Время от времени, чаще всего при распитии спиртных напитков, Аскольд Иванович выдавал афоризмы, закусывая их селёдкой и занюхивая чёрным хлебом. Так вот, он, много поживший на свете, поучал меня: если женщина не жадная и не злая, это уже хорошо. Вика, к моему глубокому и искреннему сожалению, не только обладает обоими этими недостатками, но может служить образцом для желающих изучить эти стороны человеческой натуры. Ей в полной мере присуще непременное свойство характера высокомерных красавиц, уверенных в своей исключительности и превосходстве над окружающими, — стервозность. Капризы для неё не редкое проявление женской слабости и хитрости, а обычный стиль поведения, способ, которым она добивается желаемого. Она постоянно требует подтверждений своей исключительности, и, если не получает их, у неё портится настроение и она устраивает скандалы. Спорить с ней бесполезно — как и большинство наших «сестёр по разуму», в состоянии эмоционального возбуждения она не воспринимает логические аргументы, а соревноваться с Викой в силе голосовых связок и искусстве придумывания оскорбительных эпитетов мне не под силу.
Мне кажется, люди, подобные Вике, глубоко несчастны, поскольку постоянно испытывают то чувство, которое всегда считалось одной из самых страшных пыток — жажду. Имеется в виду, конечно, не физиологическое чувство, а неуёмное желание денег и материальных благ. И драматизм ситуации в том, что жажда эта ненасытная, её невозможно утолить полностью, окончательно, раз и навсегда. Я для Вики — родник, из которого поступает живительная для неё «влага». Её «голубая мечта» ― забеременеть. Но я очень хорошо понимаю, чем это для меня обернётся. Как только она получит надо мной власть, рычаг влияния в лице ребёнка, она перестанет во мне нуждаться. Закончится всё это неизбежным разводом и дележом имущества, я враз из миллионера сделаюсь полумиллионером. Но главное даже не в материальных потерях, а в том, что я потеряю право воспитывать собственного ребёнка, ежедневно общаться с ним, наблюдать за его взрослением, влиять на его характер, формировать его жизненные принципы. Возникает вопрос: я этого хочу? Его можно и не задавать — ответ очевиден.
Ну вот, и приехали, наконец. На въезде в огороженную придомовую территорию мается в будке знакомый долговязый охранник. Он уверяет, что в интересующую меня квартиру никакие мужчины не заходили. Дал ему на пиво ― пусть и дальше смотрит за моим «имуществом». То ли она мне действительно пока верна, то ли хорошо скрывает. Вика, конечно не дура, чтобы водить мужиков к себе, но «любовь зла», ещё и не такие рано или поздно «прокалывались». А на этот случай полезно иметь информатора.
Хозяйка квартиры встретила меня у двери, сияя лучезарной улыбкой. В прихожей она ластилась, порывалась помочь снять куртку, с самого начала стараясь мне угодить. Значит, чего-то будет просить.
На кухне на столе нас ждала бутылка вина и закуска. Моя подруга говорила, не умолкая, как-то незаметно переходя от одной темы к другой. Она принадлежит к довольно распространённой категории людей с гиперразвитой «говорильной функцией». Среди них, кстати, встречаются не только женщины, но и мужчины. Главное удовольствие для них ― говорить. Причём, большей частью, о себе.
Львиную долю своего свободного времени, которого у неё предостаточно, Вика разговаривает по телефону с подругами, знакомыми, парикмахершами и массажистками. Она может говорить обо всём и бесконечно долго, не озабочиваясь вопросом, насколько собеседнику интересен её рассказ. Ей вообще не нужен собеседник, ей достаточно слушателя. Мнения, суждения, проблемы других людей Вике абсолютно не интересны, мелочи собственной жизни волнуют её неизмеримо больше событий жизни чужой. Я по опыту знаю, что бесполезно пытаться рассказать что-то самому, ― воспользовавшись секундной паузой, Вика перебьёт, не дослушав, и продолжит свой бесконечный монолог о себе. Поэтому я обычно слушаю её молча, зная, что подтверждать своё внимание, периодически поддакивая или кивая, вовсе не обязательно.
Наконец, она добралась до сути. На днях она побывала в новом доме своей «заклятой подруги» Маргариты и с тех пор душа её была уязвлена и не находила покоя:
― У Ритки плинтуса золотистого цвета! Ты бы их только видел, такая прелесть! Милый, хочу золотые плинтуса!
Вот оно! На этот раз, однако, я дёшево отделаюсь.
― Ладно, успокойся, будут у тебя золотые плинтуса.
Вика обвила мне шею руками и вытянула губы трубочкой. Довольная собой ― ну как же, одержала очередную «викторию» над недалёким любовником! ― она готова была меня зацеловать.
― Зая, я так тебя люблю!
А что, пожалуй, и не врёт. Она любит деньги, а единственный источник денег у неё ― это я, следовательно, она любит и меня. Причём любовь эта страстная и безграничная, до самозабвения и не признающая преград. Нет ничего, что бы она не сделала для меня из любви… к деньгам!
Мне иногда очень хочется «дать ей пинка» ― порвать с ней отношения. В эти моменты я с особым сладостным чувством мечтаю, как скажу всё, что о ней думаю, как докажу, что вижу её насквозь. Вика совсем уже уверилась, будто может вертеть мной, как своим хвостом, ей кажется, она ловко использует меня. Однако мои слова заставят её осознать печальную для неё реальность. Я в мельчайших подробностях представляю, как после моих разоблачительных слов Вика сбросит свою привычную маску, с её лица сползёт неизменная улыбка в стиле «keep smile», глаза станут злыми и пронзающими, как два стилета, а губы стянутся в тонкую ниточку. Только тут она поймёт, что не она меня дурачила всё время, а, наоборот, это я с самого начала понимал её сущность и намерения, терпел её и использовал в своих интересах.
При всём при том я отдаю себе отчёт, что мечты о моём триумфе так и останутся мечтами. Я не могу с ней порвать, по крайней мере, сейчас, по одной, но очень веской причине ― это дорого! Если заводить новую любовницу, то ей придётся опять дарить новую квартиру, машину, не считая всяких цацок и побрякушек. А в итоге с большой вероятностью получу вторую Вику. Так что, здраво рассуждая, лучше оставить пока всё, как есть. Правда, в сохранении статус-кво есть определённый риск: боюсь, как бы продолжительное общение с Викой не сделало меня женоненавистником.
…Мы с Толиком снова толчёмся в автотабуне, на этот раз, по дороге в аэропорт. Самое время позвонить маме. Вот ведь что странно: мама мне неизмеримо ближе и дороже любого другого человека на свете. Почему же тогда, выбирая между ней и любовницей, я поехал к Вике, а не к маме? А дело в том, что встреча с Викой связана с удовольствиями, а визит к маме ― простая сыновья обязанность. Я плохой сын? Нет, хороший, я это знаю. Но любой человек в обычных обстоятельствах предпочитает удовольствия исполнению обязанностей. Однако, рано или поздно, справедливость всё равно восторжествует: когда-нибудь мои дети будут так же поступать со мной!
Глава 2
Мы приехали в аэропорт во второй половине дня. В огромном, сплошь остеклённом здании, подходя к условленному месту у табло с информацией, я ещё издали увидел полноватую фигуру Вадима. Он сосредоточенно смотрел куда-то вдоль зала, и даже наше с Толиком приветствие не заставило его повернуть голову в нашу сторону.
― Куда ты смотришь?
― Ты бы видел, какие ноги только что прошли!
Восхищение, которое я почувствовал в голосе Вадима, было настолько искренним, что я даже слегка присел, чтобы получше рассмотреть ноги, но было поздно: они уже ушли.
Мы с Вадимом партнёры, на паритетных началах владеем фирмой, снабжающей полстраны норвежской рыбой. Вадим, как и я, «сделал себя» сам ― богатая тётушка не дарила нам стартовый капитал на день рождения. Фирма для нас ― как ребёнок для родителей. Мы «родили» её, преодолевали её «детские болезни», вместе с ней осваивали новые возможности, время от времени сдавали нелёгкие «экзамены». И вот теперь, как результат всех «родительских» трудов, фирма сделала нас, как выражается мой компаньон, миллионерами средней руки.
Оценивая пройденный путь, я понимаю, что и мы с Вадимом теперь не такие, как раньше. Чтобы выжить и преуспеть в бизнесе, нам пришлось изменить самих себя. Первой жертвой стали те принципы, которым нас учили в советской школе. Очень быстро выяснилось, что в бизнесе они неприменимы. Жизнь нередко вынуждала шагать по головам и ломать судьбы людей. Мы заставляли наших офисных сотрудников работать столько, что они наживали трудовую мозоль на своём «рабочем месте». Дополнительный персонал нанимался только тогда, когда работники начинали падать от усталости и в результате совершать ошибки. Сложнее всего было научиться кричать на подчинённых ― если ты не можешь заставить себя унижать людей, значит, ты плохой руководитель и непременно загубишь дело. Зато теперь в искусстве дрессировки «офисных хомячков» мы настолько поднаторели, что готовы составить конкуренцию братьям Запашным.
Но в отношениях между собой мы строго придерживаемся принципа Канта ― всегда соблюдаем правила, исполнения которых каждый ожидает от другого по отношению к себе. Обман или простая неискренность между нами полностью исключены, поскольку они могут подорвать взаимное доверие, а без него рухнет вся система деловых отношений. В самые ответственные моменты я всегда ощущаю твёрдое плечо своего партнёра и отвечаю ему взаимностью. Мы понимаем друг друга с полуслова и у нас нет разногласий по поводу принципов ведения бизнеса.
В общем, наши отношения лучше всего описывает поговорка: «Два сапога ― пара». После долгого периода «притирки» мы с Вадимом представляем собой сыгранный тандем: я выдвигаю идеи и определяю стратегию развития фирмы, а он осуществляет оперативное руководство, искусно ведёт переговоры, устанавливает нужные контакты ― Вадим способен достичь компромисса даже с нильским крокодилом. Из двух альтернатив он каким-то образом всякий раз умудряется реализовать обе. Фирма процветает!
Процветает и Вадим. В отличие от меня, он умеет тратить деньги. У него очень привлекательная жена, женщина неглупая и со вкусом. Вика всегда старается взять её в компанию, когда отправляется по магазинам за покупками (сейчас это называется иностранным словом «шопинг»). Старшего сына Вадим отправил учиться в частную английскую школу. Поначалу сын слал домой слезливые письма, потом привык. Для спокойного и цивилизованного отдыха подальше от отечественных проблем у Вадима есть домик в австрийской деревне, он показывал фотографию ― картинка, надо признать, красивая.
…Обстановка в аэропорту служила лучшей иллюстрацией избитому выражению «людской муравейник». К стойкам регистрации стояли длинные очереди, по мере продвижения люди в очередях передвигали свой багаж. Вдоль стеклянных стен аэровокзала в обе стороны ходили пассажиры, тягающие за собой чемоданы на колёсиках. Пройдя некоторое расстояние, они останавливались и начинали читать указатели, а затем продолжали свой путь. Большинство пассажиров стояло, некоторые старались примоститься на любых пригодных для сидения предметах, дети были усажены на багаж. Счастливчики, сумевшие занять места на пластиковых скамейках, дремали, но чаще просто тупо смотрели неподвижным взглядом прямо перед собой. Действительно, нет ничего тягостнее многочасового статичного ожидания, когда из всех возможных развлечений ― только возможность выпить банку пива или стакан сока в кафе, а потом ― извините! ― сходить в туалет. Полное отсутствие какой-либо деятельности сказывается не только на всех членах тела, но и на мозге. Невозможность занять голову какой-нибудь мыслительной работой переживается не менее болезненно, чем вынужденная неподвижность тела. По этой причине я никогда не понимал патологических лодырей, принципиально предпочитающих труду безделье.
Наиболее естественно вели себя дети ― суматоха и несмолкающий шум толпы куда ближе детскому мироощущению, чем чинная атмосфера школьных уроков и постоянный домашний родительский контроль. Дети откровенно радовались смене обстановки и ожидавшим их впереди приключениям.
Регистрация пассажиров на наш рейс ещё не началась, и мы решили скоротать время в ресторанчике. Он призывно, но, впрочем, без особого успеха, манил полумраком и тихой музыкой маявшихся от скучного ожидания пассажиров. Я заказал себе рюмку коньяка, Вадим «Кока-колу». Толик выбрал минералку — ему ещё ехать назад, в город. Коньяк оказался просто «упоительный», свою цену он стоил.
― Так что мы будем делать с заводом?
Вопрос Вадима был мне понятен. Некоторое время назад мы завладели родственной фирмой на Дальнем Востоке, а вместе с ней прихватили и рыбоперерабатывающий завод на одном из островов. (В разговорах в офисе говорили просто «Остров», опуская название, тем более, что и звался он Безымянным). Очень быстро выяснилось, что завод приносит одни убытки. Встал вопрос: что с ним делать? Мы решили съездить на место, оценить ситуацию, а потом принять решение. Можно было, конечно, послать какого-нибудь менеджера по продажам, но довод Вадима: «Давай поедем сами! Когда ещё увидим Дальний Восток?» меня убедил. И вот теперь мы ожидали начала регистрации на рейс.
— Вкладывать деньги в модернизацию, в любом случае, бесперспективно. Надо попытаться продать, пусть и по дешёвке, а если всё окажется настолько плохо, что никто не купит, просто закроем завод.
Ответ мой был очевиден, Вадим знал его и без меня, но, должно быть, хотел проверить всё ещё раз.
И тут неожиданно подал голос Толик:
— А Остров тоже закроете?
Мы, как по команде, уставились на Толика круглыми от удивления глазами. Было такое ощущение, что заговорила рыба в аквариуме, — до сих пор Толик никогда не задавал вопросов, выходящих за пределы его водительских обязанностей. Да и по природе он из молчунов.
— Мы не обязаны об этом думать. — Вадим произносил слова с явной неохотой, пересиливая себя. Так отвечают докучливому и некомпетентному собеседнику. — Мы бизнесмены, а не политики. Пусть государство решает, нужен ему Остров, или его лучше продать вместе с рыбозаводом иностранцам.
— Лучше для кого?
Я первый раз за время нашего знакомства посмотрел на Толика изучающе. Ничего особенного ― сумрачная, как ноябрьский день, физиономия и такие же глаза, не выражающие ничего, кроме угрюмого упорства.
— Как для кого? Для всех! ― Вадим начал повышать голос. ― Если актив не приносит прибыль, от него следует избавиться, желательно, с выгодой для себя.
— С выгодой для себя всё понятно. А как быть с общественной выгодой?
Вопросы, которые продолжала задавать «рыба», стали меня раздражать. Что он понимает в бизнесе?! Придётся объяснить ему азы экономической теории. Я решил вмешаться, тем более, что Вадим уже был готов потерять контроль над собой.
— Повышая экономическую эффективность производства товаров, предприниматель преследует не только свой собственный интерес, но и служит обществу. — Фраза прозвучала так, словно я зачитал цитату из учебника. — Завод на Острове работает неэффективно, тем самым он отвлекает на себя ресурсы, которые в другом месте обеспечили бы бóльшую отдачу. Закрывая убыточное производство, мы не уменьшаем, а увеличиваем богатство общества.
— А люди?
— Люди — это те же самые общественные ресурсы. На Острове они используются неэффективно. Поэтому их надо переобучить и направить туда, где от них будет больше пользы. Это, между прочим, в их же собственных интересах! Для жителей их забытый властями остров на краю света, спрятанный где-то за горизонтом, не намного лучше тюрьмы. При царях в тех местах была каторга, а теперь там люди должны жить?! Они будут только рады освободиться, наконец, от своей кабалы и переехать на материк, поближе к благам цивилизации.
На этот раз Толик промолчал, только отпил из стакана свою минералку. Я побоялся, что он опять попытается ввязать нас в дискуссию, и послал его посмотреть, что изменилось на информационном табло.
Едва дождавшись его ухода, Вадим воскликнул:
— Да кто он такой, этот Толик?!
Было заметно, что внутри он весь «кипит».
— Кажется, из бывших военных.
— Как он смеет лезть не в своё дело? Он же просто человек-функция. От него требуется крутить баранку, получать за это зарплату, а не рассуждать о проблемах, в которых он ничего не смыслит. Решать что выгодно, а что нет должны люди поумнее его. Меня бесит, когда такие начинают умничать.
Я попытался успокоить Вадима:
― У нас же демократия, он имеет право высказывать свои мысли.
Но Вадим явно не хотел успокаиваться, мой примирительный тон на него не подействовал. По его реакции я видел, что Толик своими вопросами задел его за живое, затронул очень важную, принципиальную для него тему, исключающую компромиссное решение.
― Не путай демократию и свободу. Я уж не говорю про субординацию. Когда вернёмся, тебе надо от него избавиться ― нам ни к чему революционер за рулём.
― Ты хочешь заставить его держать рот на замке. А если он этого не хочет?
― Инохотец нам в фирме тоже не нужен.
Мы с Толиком до сих пор прекрасно ладили, однако конфликтовать с Вадимом по такому незначительному поводу было глупо, поэтому я ответил:
― Хорошо, я подумаю. Но не понимаю, что тебя так возмутило, почему ты так «завёлся»?
― Я «завёлся», потому что заурядный водила не имеет права судить о том, чего он не может понимать в силу ограниченности своего интеллекта! Нравится это кому-то или нет, но история доказала непреложный факт: человечество делится на две неравные части ― интеллектуальную элиту и серую массу. Это общеизвестно, просто в современном политкорректном обществе не принято об этом говорить. В прошлые эпохи элита называлась по-разному ― рабовладельцы, феодалы, капиталисты, но это всегда были аристократы, люди, возвысившиеся над средним уровнем благодаря своему уму, способностям, силе духа, наконец. Эти качества накапливались в генах многих поколений их элитарных предков, и они получали их по наследству, по праву рождения. А противостоящая им тёмная сила называлась смердами, чернью, пролетариатом, рабочим классом. Названия разные, а суть одна ― быдлообразная серая масса. Ты знаешь, откуда произошло слово «смердить»? От смердов!
У Вадима в этот момент был странный взгляд, направленный не вовне, а вовнутрь, в себя. Я понял, что и адресована его речь не мне, он спорил с кем-то, незримо здесь присутствующим.
― А теперь настало наше время. Современной эпохой востребованы люди образованные, творчески мыслящие, способные на прорывные решения. Мы такие по той же самой причине, что и аристократы прошлого ― мы от рождения обладаем высокоразвитым интеллектом. Поэтому мы, креативный класс ― аристократы постиндустриальной эпохи. Это мы ― двигатель прогресса мировой цивилизации. Мы знаем, как заработать деньги и умеем это делать. И зарабатывая для себя, мы обеспечиваем работой других, не способных на креативное мышление.
Громкий голос Вадима стал привлекать внимание сидящих за соседними столиками. Люди стали недовольно посматривать на нас. Признаться, меня раздражает ставшая модной с некоторых пор манера говорить нарочито громко в общественных местах. С моей точки зрения поступающие подобным образом хотят продемонстрировать этим своё превосходство над окружающими, а может быть, и презрение к ним. Но к Вадиму это не относилось. Он просто настолько погрузился в свои размышления, до такой степени «ушёл в себя», что не замечал никого вокруг.
― Мы рвёмся вперёд, в будущее, но инертная серая масса упирается и тянет нас назад, мешает нам строить цивилизованное общество. Эти люди по природе своей рабы, быдло, они не могут жить без хозяина, который за них думает и решает. Они не способны принимать самостоятельные решения и не хотят нести за них ответственность, поэтому всю тяжесть ответственности принимает на себя хозяин, босс. Разве у нас в фирме не так?
— Так.
— Вот именно. К глубочайшему сожалению, противостоящая креативному классу серая масса потомственных плебеев подавляет нас своей численностью. И это трагический факт. Именно он служит постоянным источником драматизма исторического процесса. Как там сказал классик: «История — это борьба классов»? Если не управлять поведением толпы, в своём стихийном движении она может разнести всё, что мы с таким трудом создали в этой стране. Толпой и управляют — с помощью демократических процедур. Если хочешь знать, демократия ― это искусство манипулирования массовым сознанием, сознанием серой аморфной массы. Быдло не способно понять свой собственный интерес, ему его надо объяснить. Пусть твой Толик думает, что обладает свободой воли. На самом деле он не достоин свободы, и она ему не нужна. Согласись, зачем ему свобода, если он не способен думать самостоятельно? Ему только кажется, что он имеет собственное мнение, на самом деле он просто повторяет то, что ему внушили телевидение, газеты и в целом вся махина государственной пропаганды. Если он не привык думать своей головой, то от него можно услышать только то, что ему сказали по телевизору, и ничего другого. Подлинной свободы достойна только креативная элита, только она в силу своей интеллектуальной одарённости способна сформулировать цели и определить пути развития общества.
Вадим, наконец, немного остыл и перевёл дыхание.
― А быдло, поскольку у нас, как ты правильно заметил, демократия, имеет право голосовать за те решения, которые приняла элита.
Я до такой степени был изумлён этим «манифестом», что не нашёл, что ответить. Вадим, конечно, эмоциональный человек, но меня поразила явная несоразмерность реакции на столь незначительное событие. Я пребывал в растерянности, но тут, к моему облегчению, объявили начало регистрации на наш рейс.
Глава 3
Если бы я с самого начала знал, насколько долгой и трудной окажется дорога до Острова, я, скорее всего, отказался от поездки. Чтобы понять смысл расхожей фразы: «необъятные просторы нашей Родины», надо пропустить эти просторы через собственный организм.
Сначала был изнурительный, почти девятичасовой, перелёт на Дальний Восток. После приземления чудовищно болела поясница. Если уж боль в спине была неизбежна, то, будь моя воля, я предпочёл бы заработать её разгрузкой вагонов, а не в тщетных попытках напрячь мускулы, извиваясь в самолётном кресле. Затем целые сутки пришлось промаяться, пока утрясали пограничные формальности. Дальневосточные представители нашей фирмы заранее договорились с военными, и следующий «авиапрыжок», до ближайшего к Безымянному острова, мы с Вадимом совершили на военном борту, стуча зубами во время «болтанки» и геракловым усилием воли заставляя себя проглотить слюну, когда самолёт проваливался в очередную воздушную «яму». Последним нашим «извозчиком» стал вертолёт, любезно (то есть, за не столь уж большую плату) предоставленный пограничниками. После всех этих воздушных приключений мы вылезли из вертолёта не в силах поверить, что достигли, наконец, конечной точки нашего путешествия. Но полноценно радоваться жизни немного мешала мысль о предстоящем обратном пути.
Когда мы вылетали на Безымянный, было солнечно и ясно, но в местных краях погода в течение суток может измениться несколько раз, и Остров встретил нас хмурой гримасой, чрезмерной для начала осени. Небо было почти сплошь затянуто облаками, причём тот оттенок серого цвета, который они имели, позволял называть их тучами. Дул неприятный ветер, противный моросящий дождь уже мало что добавлял к непролазной грязи под ногами. Было утро, но серое небо, напрочь закрывшее солнце, превратило день в подобие сумерек. Даже трава на окрестных холмах, казалось, приобрела пепельный оттенок. Морось и низкие облака скрадывали перспективу; вершина покатой горы, возвышающейся над островом, была скрыта туманной дымкой.
Море добавляло свинцовости к общей картине. Здесь оно не было синим и ласковым, каким мы привыкли его видеть в южных странах в период летнего отпуска. Напротив, на него даже смотреть было холодно. Всё оно до горизонта было покрыто тёмно-серыми валами, которые наперегонки мчались к острову и обрушивались на берег. Энергия волн была настолько зримой, что возникало ощущение: это не ветер гонит волны, а они своим движением создают ветер, пронизывающий весь остров. На фоне холодного, враждебного моря грохот прибоя угнетающе действовал на психику. А тревожные крики чаек вообще создавали атмосферу какого-то фильма ужасов. Они лишь усиливали то подавленное состояние, которое овладело нами, едва мы покинули вертолёт и немного осмотрелись.
— Да, мрак и туман, — Вадим, как всегда, был точен в оценке. Он выразил не только своё, но и моё мнение относительно того, что нас окружало.
В советский период на Острове процветал рыболовецкий колхоз, но он не пережил пертурбаций девяностых годов. На берегу возле пирса стояло несколько нежилых строений, по их виду нельзя было понять, используются они или давно заброшены. Ржавеющий остов рыболовного судна и пара грузовиков без кузовов, со спущенными шинами свидетельствовали о том, что когда-то Остров знавал и лучшие времена. В те времена грузовики, конечно, завозили с кузовами, но техника постепенно вырабатывала свой ресурс, а стоимость вывоза на материк не окупалась стоимостью металлолома.
На пригорке притулились к подножию горы дома посёлка. Из-за высокой влажности деревянные части домов стали почти чёрными, а бетонные блоки были покрыты разводьями тёмно-бурой плесени. Чуть в стороне от домов торчала труба рыбозавода. Оттуда к вертолёту ехал автомобиль-уазик. Несколько поколений этого вездехода носили переходящее прозвище «козёл». Трудно сказать, как оно возникло, но можно поручиться, что никто не хотел обидеть трудягу на четырёх колёсах.
Из «козла» вышел коренастый мужчина, явно давно «разменявший полтинник». Он представился Иваном Тимофеевичем Найдёновым, директором завода. Брови, нависшие карнизом над глубоко посаженными маленькими глазами, резкая горизонтальная складка, пересекающая переносицу, глубокие морщины над ней и, в дополнение ко всему, неласковый взгляд придавали ему вид хмурый, под стать его Острову. Он даже не пытался, хотя бы из вежливости, придать приветливость своему лицу: директор явно не ожидал ничего хорошего от нашего визита.
Мы подъехали к рыбозаводу. Из посёлка к воротам длинного заводского здания тянулся народ на утреннюю смену. Люди шли молча, поодиночке и парами. Было слышно только чавканье резиновых сапог в хлипкой грязи. И на мужчинах, и на женщинах сверху были одеты брезентовые плащи с капюшонами, перешитыми, видимо, из армейских плащ-палаток — когда-то на острове стояла воинская часть. Все люди выглядели одинаково. Они даже передвигались схожим образом, медленным и тяжёлым шагом, поочерёдно вытаскивая сапоги из жидкого месива. Пелена мороси размывала очертания фигур в бесформенных плащах. На лица под капюшонами падал отсвет серого дня, и поэтому они также казались серыми. Вид у всех был насупленный, невесёлый, такой бывает по утрам у людей, вынужденных рано вставать и потому страдающих хроническим недосыпом. Казалось, что все были на одно лицо — угрюмое и унылое.
Понурые фигуры людей в обрамлении гнетущего пейзажа выглядели как нечто серое на ещё более сером фоне. Вадим чутко уловил этот мотив:
— Воплощённый образ безликой серой массы, — шепнул он мне.
Мы прошли в кабинет директора. Над столом щурился с портрета Ленин, рядом стояло знамя из тяжёлой тёмно-красной ткани с золотым шитьём, по краям знамени свисала бахрома. На стенах в простеньких рамках висели грамоты, с которых смотрели рабочие с волевыми лицами в комбинезонах и строгие работницы в красных косынках. Такие знамёна и грамоты раньше вручали победителям социалистического соревнования. Вся обстановка кабинета, включая неказистую мебель, которую теперь не встретишь даже в офисах самых захудалых фирм, отражала дух прошедшей эпохи. Да и сам директор меньше всего походил на менеджера. Казалось, перелетев через всю страну, мы переместились не на семь часовых поясов вперёд, а на добрых три десятка лет назад.
Из угощений мы согласились только на чай, не желая слишком затягивать наше пребывание на Острове. Чай принесла немолодая женщина, Найдёнов представил её как Веру Афиногеновну. На ней была тёплая вязаная кофта, такие не носят уже лет сорок ― как она у неё сохранилась?
Ситуация на заводе, прежде всего, финансовая, нам была известна. Найдёнов перед нами не заискивал ― по всему было видно, что этого он делать не умеет. Основной его аргумент сводился к тому, что, купив завод, мы тем самым приняли на себя определённые социальные обязательства перед работниками. Если завод окончательно встанет, на хозяйственном освоении Безымянного можно будет ставить крест, а в этом случае люди здесь жить не смогут. Закрытие завода станет тяжёлым ударом по местным жителям, поломает многие судьбы. Найдёнов уверял, что при относительно небольших инвестициях можно выйти на положительную рентабельность, но подтвердить свою уверенность расчётами не смог ― на заводе не было грамотного экономиста. Мы с Вадимом терпеливо дослушали директора и попросили показать нам цеха.
В цехах мы не увидели ничего такого, что могло бы изменить тот настрой, с которым мы сюда ехали. Технологии были устаревшими, вопрос о системе контроля качества удивил директора: «Гарантия качества — наша совесть!». Оборудование находилось в состоянии, про которое говорят: «Дешевле выбросить, чем отремонтировать». Латаные-перелатаные котлы, трубы, покрытые рваной тепловой изоляцией, подкапывающие задвижки, допотопная механизация производили гнетущее впечатление. Было очевидно, что на протяжении последних десятилетий оборудование нещадно эксплуатировали, выжимая из него последнее, не вкладывая при этом ни рубля.
На заводе господствовал ручной труд. Пол был мокрым и блестел от рыбьей чешуи, при желании по нему можно было скользить, как по льду. Мужчины в резиновых фартуках чистили рыбу на разделочных столах, вспарывали ей брюхо, зачищали и промывали внутреннюю полость. Женщины в разноцветных халатах и фартуках резали рыбу на куски и упаковывали продукцию. Нижняя часть лица у всех рабочих была закрыта марлевой повязкой, словно на острове свирепствовала эпидемия гриппа, а волосы были убраны под прозрачную полиэтиленовую шапочку, такие надевают женщины, когда не хотят мочить волосы, принимая душ. И повязки, и шапочки сияли чистотой. Из этого подозрительного ― на общем фоне ― обстоятельства Вадим сделал самый логичный вывод:
— Готов на что угодно поспорить, что эти повязки и шапочки рабочим только к нашему приезду выдали.
Конечно, он был прав: традиция переодевать рабочих в новую спецодежду перед приездом начальства переживёт ещё не одну смену власти в нашей стране.
Люди работали молча, ловко орудуя ножами, раз за разом совершая отработанные движения. Я уже замечал раньше, что многочасовое выполнение однообразных операций, не предполагающих принятия решений, но требующих внимания и сосредоточенности, подавляет эмоции и затормаживает мыслительные процессы. Вот и теперь поверх марлевых повязок я встречал только пустые, ничего не выражающие взгляды. В глазах работников не отражалось никаких эмоций, переживаний, раздумий — в общем, ни одной мысли. Люди машинально делали свою привычную работу, которая не требовала умственных усилий, но и не позволяла им отвлекаться от их деятельности. Они никак не отреагировали на появление в цехе незнакомых людей, только несколько пар глаз равнодушно скользнули по нашим лицам.
Неожиданно одна работница обратилась ко мне:
— Закрывать нас будете?
Взгляды ближайших работниц вдруг стали осмысленными, они с явным интересом ожидали моего ответа. Глаза женщин над марлевыми повязками внимательно смотрели на меня, в глубине их таилось напряжённое ожидание. Я не смог заставить себя сказать правду:
— Почему закрывать? Мы хотим вас модернизировать.
— Нас до этого уже приватизировали, реформировали, оптимизировали, сливали, а потом снова «разливали». А теперь, значит, вы нас модернизировать будете?
Женщина казалась столь бесхитростной, что мне стало неловко за свою ложь. Я промычал в ответ что-то, чего и сам не понял, кисло улыбнулся и поспешил отойти в сторону.
― Не переживай, после модернизации ещё инновация будет, ― послышалось за спиной, и работницы засмеялись.
Делать на заводе нам больше было нечего. Собственно говоря, мы достигли цели поездки ― увидели и оценили то, для чего сюда ехали. Другое дело, стоило ли ради этого проделывать столь мучительный путь...
Найдёнов порывался проводить нас до вертолёта, но мы отказались. Я мог бы сказать, что, прощаясь, он выглядел ещё более хмурым, чем при встрече, но больше было просто некуда.
― Зоопарк! Кунсткамера! Совок во всей своей красе, ― по пути к вертолёту Вадим не мог сдержать эмоций. ― Ты видел, у директора в кабинете до сих пор висит портрет Ленина? Готов поспорить, что эти туземцы седьмого ноября продолжают выходить на демонстрации. Представь себе: «Здравствуйте, товарищи безымянцы! — Здрав-жел-тов-ди-рек-тор! — Поздравляю вас с годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции! Ура, товарищи!». Ну, не сумасшедший ли дом?
Я засмеялся: изображено было всё очень похоже.
— Они застряли в двадцатом веке и никак из него не выберутся. — Вадим даже не обратил внимания на мою реакцию. — А весь мир уже давно живёт в двадцать первом! Ты директорскую секретаршу видел? Как там её, Офигеновна? Офанареловна?
— Вера Афиногеновна.
Вряд ли Вадим расслышал мой ответ, до такой степени он был сосредоточен на своих мыслях. Он говорил с видом человека, абсолютно убеждённого в своей правоте и не допускающего, что могут существовать другие точки зрения.
― Экономическая эффективность ― вот главный критерий. А она и не ночевала на этом заводе. То, что неэффективно с экономической точки зрения, само подписывает себе приговор. Оно обречено на уничтожение. Это не мы им вынесли приговор — они сами его себе вынесли.
― Но рабочие не виноваты в том, что они стали неэффективными. Даже директор здесь не при чём. Виновных надо искать среди тех, кто довёл завод до ручки.
― Какая разница, кто виноват! В любом случае местная популяция совков обречена. Обречена на вымирание. И по той же причине, по которой вымерли динозавры, ― в силу своей неспособности к переменам. Экономическая реальность изменилась, страна стала совсем другой, весь мир ушёл далеко вперёд, а они всё твердят о каких-то социальных обязательствах. Они ещё бы про социальную справедливость вспомнили! Социальная справедливость заключается в том, что слабые должны уступить дорогу сильным.
― Ты слишком категоричен. Может, следует дать им шанс?
― Дать шанс им, значит, лишить шанса себя! Эти люди тянут нас назад, они тормозят прогресс. Страна не может двигаться вперёд, пока в ней живут подобные… ― Вадим запнулся, подбирая точное слово, ― аборигены.
Это «аборигены» прозвучало у него так, словно он, белый человек в пробковом шлеме, рассуждал о нравах племени каннибалов мумбо-юмбо.
― Нет, я, конечно, не призываю к их насильственному устранению, ― продолжил Вадим. ― Но пока эти динозавры не вымрут, пока им на смену не придёт поколение рациональных прагматиков, мы так и будем прозябать на задворках цивилизованного мира.
Не знаю, что еще хотел сказать Вадим, но он был вынужден прерваться, так как из здания заводской котельной выбежала здоровенная лохматая дворняга, чёрная с рыжими подпалинами, и принялась нас облаивать. «От такой, пожалуй, не отмахаешься», ― оценил я ситуацию.
Вслед за псом показался и хозяин, мужик в телогрейке. Он был явно «в хорошем настроении». «Местный алик», ― догадался я. На его лице сквозь многодневную щетину проступала сеть мелких кровеносных сосудиков, из-за чего всё оно было красного цвета. Даже, если бы от него не исходило густого сивушного «аромата», только по лицу можно было безошибочно отнести его к весьма распространённому, к сожалению, в нашем народе племени «аликов» ― так Аскольд Иванович, сам уважавший это дело, называл алкоголиков. На семейных застольях он всякий раз считал своим долгом предостеречь меня: «Смотри, Серёнька, никогда не пей эту гадость», после чего, морщась, как мне тогда казалось, от отвращения, опрокидывал в себя очередную рюмку.
Мужик скомандовал собаке повелительно, но почти не повышая голоса:
― Тузик, свои.
― Свои, свои, ― торопливо повторил за ним Вадим.
― Несолидная кличка для такого красавца. Это не Тузик, а, скорее, Туз! ―Я с удовольствием любовался мощным и красивым псом.
Представитель страждущего племени пару раз качнулся с пяток на носки и обратно, но в конце концов зафиксировал своё положение в пространстве, после чего ответил густым баритоном:
― Так он кличку получил в детсадовском возрасте. Кто же знал, что из маленького щенка, ― мужик медленно нагнулся, стараясь не потерять равновесия, и потрепал собаку по морде, ― вымахает такой телёнок? Я бы на его месте обижался за Тузика, но он добрый. Ты добрый, Тузик, добрый?
Собака щурилась от удовольствия и тянулась головой, прижав уши, под руку хозяина. При этом она не переставала вилять лохматым хвостом с частотой пароходного винта, всем своим видом выражая безграничную преданность.
Когда мы отошли от котельной, Вадим процедил презрительно сквозь зубы:
― Яркий представитель местной фауны.
― Тузик?
― Мужик!
На единственной улице посёлка почти не было взрослых, за исключением нескольких старушек у магазина. Из школы выбегали стайки малолеток, должно быть, в самых младших классах закончились занятия. Каждый из них здоровался с нами, при этом с детской непосредственностью заглядывая прямо в глаза. Вадим игнорировал их приветствия, я же здоровался в ответ: надо поощрять хорошее в детях.
Мы уже почти дошли до вертолёта, как увидели, что от завода опять мчится машина с неблагозвучным прозвищем. Директор вылез из машины, направился к нам размашистым шагом и начал говорить, не дойдя до нас ещё с добрый десяток шагов:
― Сергей Николаевич, Вадим Дмитриевич, у меня сердце болит, что мы вас так плохо встретили. И Вера Афиногеновна меня отругала. — На этот раз в глазах Найдёнова читалось что-то ещё, кроме мрачной безысходности, ― решимость, энергия, надежда. — Давайте, я вам рыбалку организую. Гарантирую, впечатления будут незабываемые.
― Да мы не рассчитывали у вас заночевать.
― Речь не идёт о ночёвке! Ещё до вечера улетите. Зато потом внукам своим будете рассказывать про эту рыбалку.
Моя душа заядлого рыболова была не в силах сопротивляться. Но дело заключалось не только в этом. Честно говоря, мне захотелось дать директору шанс, было просто любопытно узнать, что могло вызвать проблеск надежды в его глазах? Что он рассчитывает изменить в ближайшие несколько часов?
Вадим, в отличие от меня, к рыбалке был равнодушен, но он согласился, что действительно глупо пересечь чуть ли не всю Евразию и тут же уехать с Острова, ничего толком не увидев. Вертолётчики тоже не возражали: «Почему же не подождать за ваши деньги?».
Директор опять поехал в посёлок и вскорости вернулся вместе с пожилым мужчиной, которого он называл исключительно по отчеству ― Акимыч, и рыболовными снастями. Найдёнов явно спешил. Интересно, куда можно спешить на острове посреди океана?
Мы поехали в южную, равнинную часть острова. Через пару километров дорога закончилась. Впрочем, её и до этого не было, но дальше почва была усеяна такими большими камнями, что через них не мог перепрыгнуть даже наш «козлик».
Акимыч вывел нас к быстрой, неглубокой и каменистой речке. Вода бурлила между камнями, прокладывая себе путь. Чуть ниже по течению ландшафт стал более пологим. Здесь речка разлилась пошире, течение её замедлилось, по берегам появились заводи. По словам Акимыча, в излучинах в русле реки встречались глубокие ямы, в которых скрывалась рыба. Вот в таких местах мы и старались ловить.
Ловили нàхлыстом. Делаешь заброс, приманка мягко опускается в воду, затем смещается вниз по течению. Она имитирует попавшее в воду насекомое. Имитация выглядит столь реалистично, что, будь я рыбой, не задумываясь, обманулся бы. Следует резкая поклёвка, шнур звенит и режет воду, удилище в дугу ― попалось что-то увесистое! Кровь кипит от адреналина, сердце стучит, как мотор у трактора, ощущение просто непередаваемое. Начинается упорная борьба: стараешься подвести рыбу к берегу, она, находясь в своей стихии, отчаянно сопротивляется. Возле берега в прозрачной воде рыбу становится видно целиком. На мелководье она начинает судорожно дёргаться, стараясь сорваться в последний момент. Задача упрощается, если исхитришься поднять ей голову и дать глотнуть воздуха: должно быть, при этом она испытывает то же самое, что и человек с опущенной в воду головой. Когда всё заканчивается, тебя охватывает «чувство глубокого удовлетворения», несколько минут ходишь гоголем, гордый и счастливый.
То ли на шум, то ли на запах прибежала лиса. Она внаглую стала подкрадываться к рыбе, не выказывая ни малейшего почтения к нашему титулу царей природы. Была она маленькая, худенькая и казалась одетой в слегка побитую молью шубу. Я сжалился и ради сохранения биологического разнообразия кинул ей здоровенную рыбину.
Вадим сначала не проявил особого энтузиазма. Ловля нахлыстом довольно сложна технически, она требует навыка и сноровки. Найдёнов с Акимычем организовали для Вадима «ликбез», помогали забрасывать приманку в воду и обучили некоторым хитростям ловли. В конце концов и у него радостно заблестели глаза, черты лица разгладились, и сквозь солидный облик важного босса внезапно проступила физиономия мальчишки.
Однако в азарте и упоении рыбалкой мы не заметили, что погода изменилась к худшему. Если раньше между облаками и тучами встречались просветы, то теперь они исчезли. Цвет туч из свинцового стал почти чёрным. Ветер усилился, и при его порывах приходилось отворачивать лицо.
Первым это заметил Вадим и чуть не силой оторвал меня от удочки. Я с неохотой ему подчинился. Мы быстро собрали снасти, дошли до машины и поехали назад, в посёлок.
По мере приближения к посёлку нехорошие предчувствия превратились в уверенность, что нам придётся, помимо нашей воли, задержаться на Острове. И точно: подъехав к посёлку, мы не обнаружили вертолёта. Вездесущие мальчишки рассказали, что как только «козлик» отъехал, вертолётчики получили штормовое предупреждение. Они ждали, сколько могли, но полчаса назад вынуждены были улететь.
Только тут до нас с Вадимом дошло то, о чём мы могли бы догадаться и пораньше: директор тоже получил штормовое предупреждение, но раньше вертолётчиков, и затеял авантюру с рыбалкой, чтобы задержать нас на Острове. Да Найдёнов, не умевший хитрить, и не пытался этого скрывать. Зачем только это ему понадобилось? Впрочем, виноват в случившемся не он, а метеорологи: вчера их прогноз не предвещал никакого шторма. Если эти профессиональные предсказатели не смогли угадать погоду даже на один день, спросили бы у ясновидящих, что ли. И то было бы надёжнее.
Верный себе, Вадим не удержался от сарказма:
― В чём Найдёнов не обманул, так это в том, что действительно обеспечил нам незабываемое впечатление.
Надо отдать должное Вадиму, он не упал духом.
Директор принялся убеждать нас, что ничего трагического не произошло. Через несколько дней должна приплыть грузовая «лошадка» и доставить на Безымянный зимний запас топлива и всего необходимого. Она заберёт нас, а пока мы могли бы осмотреть остров. Проблема была в том, что «несколько дней» ― очень неопределённое понятие на островах.
В глазах Вадима читалось явное раздражение, но я не слишком огорчился случившемуся: в Москве меня ждала рутина, поэтому возможность набраться новых впечатлений скорее радовала. В голове ни с того, ни с сего даже всплыла фраза из детских книг: «Вперёд, к приключениям!». Интересно, до приезда на Остров я не замечал у себя авантюрных наклонностей.
Глава 4
Остановившись в начале единственной улицы посёлка, Найдёнов с Акимычем стали обсуждать, куда нас поселить. Директор извинился, что не может нас принять у себя: он живёт вместе с дочерью и её семьёй, и у него просто нет места.
― Может, к Клавдии? ― Предложил Акимыч. ― Валерка пьёт вторую неделю, ночует в котельной, поэтому одна комната свободна.
― Да, это лучше всего, ― после некоторого раздумья согласился Найдёнов. ― Тем более, что у Клавдии трое детей и лишние деньги ей не помешают. Вы не откажетесь заплатить немного за постой?
Мы, конечно, пообещали не обидеть.
Подъехали к одному из домов. Директор на минуту зашёл внутрь, потом позвал нас. В хозяйке по глазам и голосу я узнал ту женщину, которая задавала вопросы на заводе. У неё оказалось круглое простое лицо (если нанести полкило косметики, из Клавдии получится вылитая Клаудия Шиффер), русые волосы, в глазах сквозило озорство ― сразу было видно, что у неё лёгкий характер. Такие люди располагают к себе, и мы быстро освоились.
Найдёнов и Акимыч ушли, но обещали вернуться к ужину.
На кухне закипела работа. Клавдия разожгла сразу две керосинки. Скоро в кастрюле, водружённой на одну из них, что-то забулькало, а на огромной чугунной сковороде зашипело масло. Клавдия просто летала по кухне и, казалось, делала одновременно несколько дел — чистила рыбу, шинковала овощи, мимоходом переворачивая что-то на сковородке и успевая заглянуть под крышку кастрюли. Кухонные обязанности не были ей в тягость, она выполняла их с удовольствием, с улыбкой на лице. Должно быть, так же легко, на подъёме, без надрыва и муки она делала любую работу.
— Вы можете занять комнату мужа, — приветливо обратилась она ко мне.
— Мы его сегодня видели возле котельной. Его Валерий зовут?
Клавдия сразу как-то посуровела, поджалась и опустила глаза. Она отвернулась, сделав вид, что занялась кухонными делами. После некоторого молчания, не глядя на меня, ответила:
― Да.
По её реакции стало понятно, что спрашивать о муже не стоило ― для неё это больная тема. Клавдия, в свою очередь, почувствовала, что скрывать уже нечего, и принялась горячо оправдывать мужа:
― Он не всегда такой был. Выпивал, конечно, и раньше, но запои не устраивал. Да и когда было устраивать, если всё время работал? При колхозе Валера был на хорошем счету, ходил в передовиках, получал премии и грамоты. Мы с ним, когда молодые были, каждый год отдыхали по профсоюзным путёвкам, один раз даже до Карпат доехали. ― Тут она на несколько секунд замолчала, справляясь с подступившими воспоминаниями. ― Он очень работящий, руки у него золотые, все сварные швы на Острове — его. Весь посёлок моего Валеру уважал. — И совсем уж неожиданно закончила: ― Собаки его очень любят.
После этих слов Клавдия смутилась и слегка покраснела. Чтобы снять напряжение, я спросил:
— А что с ним случилось?
— Вы не знаете, что случилось? Мы хоть и на острове живём, а проблемы общие со всей страной. Колхоз развалился, или его развалили, я не знаю. Своей рыбы не стало, а чужую дают на кабальных условиях, по принципу — не хочешь, не бери. Завод то работает, то стоит. Да и когда работает, деньги неизвестно, куда уходят, а нам платят гроши. Сейчас немного получше стало, а раньше совсем было не на что жить. Валерка здоровый мужик, и то семью обеспечить не мог. А он не такой человек, чтобы легко к этому относиться, переживал по-страшному. Вот и пристрастился... Ну ладно, вы пока отдыхайте, я скоро приготовлю ужин.
В доме главной достопримечательностью интерьера высился огромный зеркальный шкаф тёмно-рыжего цвета, трёхстворчатый, с большими выдвижными ящиками внизу. Когда-то у нас был такой же, и я знал, что за одной из створок находятся другие выдвижные ящики, помельче. Такие «многоуважаемые шкафы» выпускались после войны. Остальная мебель была помоложе ― стенка, диваны, книжные полки, кресла, письменный стол. За стеклом серванта блестела хрустальная посуда всех видов, одну из его полок занимал расписанный весёлыми цветочками чайный сервиз. Стены всех комнат, даже кухни, были завешаны коврами, пол застелен «дорожками», а в самой большой комнате ― паласом. Вся обстановка в доме представляла собой «следы былой роскоши» ― когда-то зажиточной, но теперь бедноватой жизни семьи.
Но больше всего меня поразило то, что дом освещался керосиновыми лампами. Сейчас такие не сразу сыщешь в самой глухой деревне. Оказалось, у местной власти нет денег, чтобы закупить топливо для дизельной электростанции. Завод сам в долгах и не может за свой счёт освещать посёлок, поэтому в дома Острова уже много лет электричество не подаётся. Старый ламповый телевизор «Горизонт», занимавший угол самой большой комнаты, включался не чаще нескольких раз в год, по праздникам. Было трудно поверить, что островитяне столько лет обходятся без телевидения, Интернета и даже холодильника. Правильно их назвал Вадим ― аборигены.
Две девочки-близняшки лет двенадцати делали уроки. По их любопытным взглядам было заметно, что учебники занимали их гораздо меньше, чем два незнакомых дяденьки ― им не часто приходилось видеть незнакомцев. Мальчик, старше на несколько лет, представился Колей.
Подбор книг на книжных полках оказался необычным. Добрая их часть была посвящена физике, некоторые знакомые названия вызвали приятные воспоминания. Дело в том, что своим истинным призванием я считаю именно физику, а не бизнес. Эта наука увлекла меня с детства, она захватила моё сознание, книги по теории относительности я читал с не меньшим интересом, чем «Три мушкетёра». Проблемы, куда пойти учиться, передо мной не стояло, я видел себя только физиком-теоретиком.
Но к середине девяностых стало ясно, что жизнь переиначила старое стихотворение, и физики «нынче в загоне», а «в почёте» оказались экономисты. Престиж этой профессии вознёсся до небес, к тому времени средний обыватель окончательно уверовал, что именно экономисты, а не учёные, инженеры и рабочие являются главными создателями материальных благ. Образовался целый клан «выдающихся» экономистов. Они, переполняемые чувством собственного интеллектуального превосходства, вещали по всем каналам телевидения. И вот тут я встал перед необходимостью сделать выбор. Моя душа рвалась в мир физических абстракций, тонких экспериментов, фундаментальных уравнений. А жизнь упорно «приземляла» порывы, предлагая массу соблазнов, доступ к которым открывали деньги. И я не устоял, пошёл в «почётную» профессию.
Мне теперь кажется, что вследствие сделанного тогда выбора общество потеряло если не выдающегося, то хотя бы просто хорошего, увлечённого профессией учёного-физика, а приобрело заурядного бизнесмена, каких пруд пруди. Скорей всего, моё место в науке осталось вакантным — хорошие физики штучный продукт! — а вот на моё место в бизнесе легко можно подобрать целую толпу таких же, как и я, «экономистов», с образованием и без оного.
Книги оказались Колины. Было необычно встретить здесь, на «краю Ойкумены», мальчишку, столь увлечённого наукой. Больше всего его, как и меня когда-то, интересовала теория относительности. Я захотел его проверить и предложил ему изложить эту теорию за пять минут. Дело в том, что любую, самую сложную и заумную идею можно изложить за пять минут, не выходя при этом за пределы знаний, даваемых школьным учебником. Но для этого надо очень глубоко понимать суть теории или идеи.
Коля принял вызов и с азартом юности, захлёбываясь словами, но при этом не теряя логической нити, представил мне свою интерпретацию специальной теории относительности. Он почти уложился в пять минут. Я был поражён: такого оригинального объяснения мне ещё не встречалось.
— Куда ты хочешь поступать учиться после школы? — Задал я вопрос.
— В рыбопромышленный колледж.
— Почему же не на физфак?
Лицо у мальчика сразу стало кислым, но всё-таки он ответил.
— Конечно, я хотел бы учиться на физфаке, но родителям его не потянуть. В колледже есть общежитие, там выплачивают хорошую стипендию, а в период практики платят зарплату. Да и учиться меньше трёх лет, а потом сам начну зарабатывать.
Вот, и ему приходится делать выбор между мечтой и материальными благами, подумал я. Впрочем нет, в отличие от меня у него выбор отсутствует, его судьба предрешена. А в результате общество не досчитается ещё одного толкового учёного.
Наш разговор с Колей был прерван вернувшимися Найдёновым и Акимычем. Они принесли с собой две сумки провизии. Клавдия закончила свои кухонные труды и накрыла на стол, но отказалась к нам присоединиться, сказав, что она и дети уже поужинали.
Стол ломился от местных деликатесов — рыбы во всех видах (в том числе, и из нашего улова), грибов, овощей с огорода. «Никакой дряни на букву «Е», уверила нас Клавдия. В общем, «инстоляция» была такая, что я сел за стол самым первым, не желая демонстрировать ложную скромность.
Бутылку привезённого нами из Москвы коньяка мы «уговорили» быстро — надолго ли её может хватить четырём мужикам, да если ещё учесть местную традицию разливать по гранёным стаканам? Пришёл черёд пить принесённый Найдёновым здешний напиток. Это оказался спирт, слегка разбавленный водой и настоянный на пахучей травке. Трава звалась «божья роса», от неё получил название и сам напиток. Он оказался на букву «Ë»! Спирт был не самого лучшего качества и «шибанул» в нос резкой сивушной вонью, лишь слегка смягчённой ароматом травки. Пришлось не просто пить эту «термоядерную» жидкость, а проталкивать её внутрь неимоверным усилием воли. В дополнение ко всему «Божья роса» жгла гортань, словно я глотал наждачную бумагу. Мне показалось, весь мой организм скрючился внутри от отвращения и обиды на меня за такое к нему неуважение. Горло сжал спазм, так что я несколько секунд не мог сделать очередной вдох. Глаза увлажнились, из них чуть было не выкатилась «скупая мужская слеза».
— Ну, как наша «Божья роса»? — Найдёнов смотрел на меня с ироническим прищуром. Оказывается, его лицо может выражать и другие эмоции, кроме мрачной озабоченности.
— Противозачаточная, — только и смог я вымолвить, заодно выдыхая остатки сивушного «амбре».
На бедного Вадима было жалко смотреть: он раскраснелся, его полное лицо сморщилось, как от зубной боли, из-под прикрытых век по щекам текли слёзы. Он не такой тренированный, как я, даже кофе Вадим пьёт «безалкогольное» — без кофеина. Отдышавшись, он произнёс осипшим голосом:
— Эту спиртосодержащую жидкость следует запивать пеной из огнетушителя.
Как уверил Найдёнов, его «Божья роса» — лучшая на острове. Каковы же тогда заурядные версии этого неблагородного напитка?!
Теперь, за столом, я, наконец, смог внимательно рассмотреть обоих мужчин. Акимыч работал механиком на заводе и по совместительству исполнял обязанности главы той самой местной администрации, у которой не было денег даже на освещение посёлка. Он имел совершенно невыразительную внешность, описать которую затруднился бы даже самый опытный сыщик. Если бы не очки, одна дужка которых для прочности была обмотана изоляционной лентой, на его лице вообще взгляду было бы не за что зацепиться. Акимыч предпочитал в основном помалкивать, а когда ему приходилось что-то сказать, он виновато улыбался, как бы заранее соглашаясь с малой важностью своего мнения. Он не делал попыток вмешаться в разговор, только изредка бросал на говорящего быстрый взгляд, но никак не проявлял при этом своего отношения к сказанному.
В отличие от Акимыча, внешность Найдёнова при ближайшем рассмотрении оказалась куда более интересной. В умных глазах, смотревших откуда-то из глубины, из-под нависших мощных надбровий, яркими точками, светящимися в серединах чёрных зрачков, отражался свет лампы. Это оказывало на собеседника поначалу такое же парализующее действие, как глаза неведомого существа, горящие в темноте пещеры. Директор пронзал своим немигающим взглядом, как пулей. Попав под этот «выстрел», в первый момент, на какую-то микроскопическую долю секунды, испытываешь ступор. Возникает ощущение, что этот человек сейчас узнает про тебя такое, что тщательно скрываешь даже от себя самого. Потребовалось время, чтобы я приспособился и смог выдерживать прямой взгляд Найдёнова.
Захмелевший Вадим вдохновенно врал. Он обещал установить новую автоматическую линию, закупить американское оборудование… Мне стало неудобно. Конечно, сказать островитянам правду, что мы решили их закрыть, нельзя, но зачем обманывать людей надеждой?
Меня удержало от вмешательства только то, что директор, умный мужик и тёртый калач, не слишком верил Вадиму. Найдёнов вроде как не замечал его уверений превратить Остров в Нью-Васюки. Он просил немногого ― новую дизель-электростанцию, насосы для котельной, простейшую конвейерную линию и, главное, рыбу: будет рыба — будет работать завод, будет жить Остров.
Вадим понял, наконец, тщетность своих усилий провести директора и решил просветить туземцев относительно тех возможностей, которые им предоставляет рынок.
— Вы тут на острове, наверное, ещё не поняли, что произошла революция! Восставший народ сверг коммунистический режим и восстановил историческую справедливость. В своё время большевики воспользовались заварухой, которую сами же и устроили, и навязали несчастной стране неэффективную плановую централизованную экономику. Эта страна семьдесят лет шла по тупиковому пути и выстрадала ― выстрадала! ― Вадим сделал многозначительную паузу, ― возможность развиваться нормально, как все цивилизованные страны. Рыночные реформы были объективно необходимы.
— Оно, может, и так, — спокойно, чуть ли не лениво произнёс Найдёнов. — Но только в результате этих самых реформ страна оказалась в дыре, название которой все мы знаем.
Э, да Найдёнов не такой уж поселковый «валенок»! Он, оказывается, не боится вступить в полемику с «продвинутым» москвичом. Как там, кстати, его зовут? Кажется, Иван Тимофеевич.
— Вы даже не понимаете, чтó получили в результате нелюбимых вами реформ. Экономическую свободу! — Вадим тоже сообразил, что встретил достойного противника, и говорил с большим напором. — Да, многие действия правительства были не совсем удачны. Но мы получили бесценный дар — именно так: бесценный дар! — свободу, которую даёт рынок. Этот фактор перевешивает все издержки перехода к рынку, которые, я согласен, оказались немаленькие. Но вы должны научиться использовать полученную свободу. Рынок предоставляет огромные возможности, надо только проявить предприимчивость. Раньше вас давила и угнетала административно-командная система, лишала инициативы, не позволяла заработать лишнего. Она для предприятий, как водолазный скафандр: с одной стороны, подаёт в достатке необходимый для дыхания воздух, но попробуйте в скафандре обогнать тех, кто без него! Причём рынок не просто предоставляет свободу, он принуждает её использовать, иначе прогорите. Конечно, вы зависите от наших с Сергеем Николаевичем решений, но вы и сами должны «крутиться», а не сидеть сиднями, как Емеля на печке.
— А что мы можем сделать без поддержки государства? Поверьте, мы умеем хорошо работать. Если Родина скажет, пятилетку выполним за три года. Да только она не скажет… — Директор горестно махнул рукой. — Народ на Острове много работает и готов работать ещё больше, да только не дают. Ведь мы не сами стали такими неэффективными, нас такими сделали. Государство создало такие условия, что работать стало невыгодно.
Иван Тимофеевич говорил неторопливо и не повышая голоса, тогда как Вадим пытался его перекричать, что, впрочем, было проблематично: голос у него после спирта-горлодёра осип и стал похож на голос Вицина в кинофильме «Джентльмены удачи».
— С Вами можно частично согласиться. — Надо было видеть, с каким трудом Вадим выдавил из себя это признание. Но это не означало, что он был готов хоть в чём-то уступить. — Но и Вы признайте, что в последние годы государство пытается исправить ситуацию и много для этого делает.
Найдёнов, между тем, тоже не думал уступать московскому хозяину завода, хотя бы из политических соображений.
— «Делать» и «наделать» это разные вещи. Зачастую власть идёт по второму пути, а нам потом приходится разгребать кучу того, что она наделала. А когда с грехом пополам приспособимся, нас в очередной раз… это… с особым цинизмом и извращённым способом… И вообще, нам тут, на Острове, кажется, что у вас в Москве начальники в кабинетах думают не теми двумя полушариями, которые в голове, а теми, что гораздо ниже!
— Может быть, пока не всё получается. Но отдельные ошибки не должны заслонять того факта, что власть ведёт страну по правильному, единственно верному пути, по которому идут все развитые государства. — Вадим явно горячился. Ему пришлось оставить снисходительный тон, уровень оппонента подобного не допускал. — Подождите, результат рано или поздно будет.
— Дождешься его, как премиальных к пенсии.
— Альтернативы нынешнему пути нет! — Было заметно, что Вадима раздражали реплики директора. — Хватит с нас экспериментов, семьдесят лет экспериментировали, и что? Пора жить в соответствии со здравым смыслом, а не следовать идеологическим догмам. Какой-то путаник сто пятьдесят лет назад написал скучнейшую книгу, и с какой стати мы должны считать её, как Библию, источником непогрешимой истины? Вы знаете, что большинство современных экономистов считают трудовую теорию стоимости ошибочной? А ведь именно на ней основана вся марксистская политэкономия, бредовые положения которой народ во главе с «руководящей и направляющей» партией с таким рвением воплощал на практике. Пусть нам сейчас трудно, но страна движется в правильном направлении, и в результате должна родиться экономика здравого смысла.
— Да что может родиться, если кастрированный кобель начнёт приставать к стерилизованной шавке? Что у них кроме дружбы может получиться?! Так и наша импотентная власть: как она ни старается, как ни заходит с разных сторон, а получается у неё, ― Иван Тимофеевич ударил тыльной стороной кисти правой руки по левой ладони, ― только «дружба»!
Я не удержался и засмеялся. Вадим недовольно покосился в мою сторону. Он считал, что я на его стороне и не должен оказывать поддержку его оппоненту.
— Пора перестать надеяться на государство! Во-первых, оно не всесильно, а во-вторых, при рыночной экономике оно и не обязано решать за вас ваши проблемы. Вы на Острове сами должны себе помочь.
― Конечно, государство может отнюдь не всё, ― неторопливо продолжал Найдёнов. ― Однако оно может многое, очень многое. Но для этого государство должно быть не такое, как сейчас. Нынешняя власть получила то, о чём другие правительства могут только мечтать — вторую экономику мира, огромные ресурсы, передовую науку, промышленность, которая могла сделать всё — сформулируйте только грамотно задачу! Уж не говоря о квалифицированных кадрах, способных всё это использовать с наивысшей отдачей. И как же она распорядилась этим огромным потенциалом?
Хотя Иван Тимофеевич говорил, не повышая голоса и почти не окрашивая свою речь эмоциями, от него исходила такая внутренняя сила, что Вадим, несмотря на кипевшие в нём страсти, был вынужден слушать Найдёнова, не перебивая.
— Наш отечественный капитализм, — продолжал директор, — страдает неизлечимым пороком — он не способен созидать, может только проедать. Оставляя после себя руины и при этом чавкая от удовольствия. Можно не сомневаться, что при сохранении нынешней системы никакого возрождения экономики не будет. При этой политике Россия ежегодно теряет впустую очередной год. И если бы мы теряли только время! С каждым годом мы сползаем всё ближе к той пропасти, в которой может сгинуть наша страна. Просто в девяностые годы мы сползали быстрее, а сейчас медленнее.
За разговором мы забыли и про выпивку, и про закуску. Акимыч упорно хранил молчание и только пару раз одобрительно хмыкнул после слов Найдёнова. Я тоже не хотел открыто присоединяться к какой-либо точке зрения, хотя бы потому, что каждая из них заключала в себе рациональное зерно.
Чтобы сменить тему разговора, я решил проверить, насколько был прав Вадим в своём предположении:
― Скажите, Иван Тимофеевич, а вы здесь, на Острове в день Октябрьской революции, седьмого ноября, демонстрации не проводите?
― Нет, где их тут проводить? Но праздник отмечаем.
Слово «праздник» Найдёнов выделил голосом, и оно прозвучало у него вызывающе. Он был явно лишён дипломатической гибкости: вместо того, чтобы льстить хозяевам завода и всячески ублажать их, он, не взирая на последствия, говорил то, что думал. Да, менеджер он никудышный.
― А четвёртое ноября отмечаете?
― А что отмечать? Объясните, чтó мы должны праздновать четвёртого, может, мы за это и выпьем.
— И голосуете все за коммунистов?
Вот тут директор первый раз задумался, ещё больше нахмурил лоб. Должно быть он решил, что терять всё равно уже нечего, и после некоторой паузы ответил:
— Нет, трое голосуют против. Двоих мы знаем, это Наталья с мужем, наши «мелкие бизнесмены», они держат на Острове магазин, а вот кто третий — загадка. Всех перебрали, но так и не додумались, кто бы это мог быть.
― Вы полагаете, что коммунисты могут исправить ситуацию?
― Главная их проблема в том, что они сами не знают, чего хотят. Они не хуже других понимают невозможность возврата к прошлому, но и замены обветшавшим догмам не нашли. Поэтому, в чём сейчас заключается коммунистическая идея, по-моему, и сами коммунисты вам не объяснят. Или объяснят, но все по-разному. Но дело в том, что они представляют собой единственную альтернативу нынешнему курсу, другой-то ведь нет. Все остальные — никакие не альтернативы, ― с некоторой обречённостью в голосе закончил директор.
Вадим молча, в упор и почти с ненавистью смотрел на Найдёнова. Поймав его взгляд, тот окончательно стал похож на неласковую островную погоду, которая бушевала за окном. Они с Акимычем стали прощаться. Уже у порога я задал последний интересующий меня вопрос:
― А если завод по какой-либо причине перестанет работать, что будете делать?
Мужики задумались.
― Будем держаться до последнего.
― Ну ладно, продержались до последнего, а дальше-то что?
Они переглянулись и невесело засмеялись.
― Будем отстреливаться!
Почему-то мне показалось, что эти слова не простой «оборот речи». Похоже, они тут не так просты, как кажутся!
На кухне Клавдия мыла посуду в большом тазу. Она встретила меня весёлым взглядом, судя по всему, оптимистичный настрой был её обычным состоянием. Мне захотелось сказать ей что-то приятное.
― Коля у вас очень толковый мальчик, любознательный. Любознательность ― это, как говорят, дар Божий, не всем она даётся. С ней жизнь гораздо интереснее. Любознательному человеку никогда не будет скучно, он всегда найдёт работу для ума. Вашему Коле надо поступать в университет.
― Его и учитель, Илья Сергеевич, тоже хвалит. Но наука это дело ненадёжное. Вон, посмотрите, учёные только и делают, что жалуются на жизнь. А своими руками он себе всегда на кусок хлеба заработает, хоть на судах, хоть на заводе.
Я понял, что вряд ли отыщу аргументы, способные «пробить» этот здоровый прагматизм. Что я могу ей сказать? Что её сын мечтает стать учёным? Клавдия это и без меня знает. Но жизнь научила её тому, что мечты у таких людей, как она и её сын, как правило, не сбываются. Разве можно обвинять её в том, что она хочет обеспечить сыну синицу в руках, вместо того, чтобы поощрять его гоняться за журавлём в небе?
В комнате Коля постелил Вадиму на диване, а мне поставил раскладушку. За окном была сплошная темень, ни одного огонька. Шторм был в самом разгаре. На улице что-то хлопало и скрипело. Между порывами ветра было слышно, как низкими тонами шумел прибой. Под эту «музыку» я и заснул.
Глава 5
Разбудили меня пронзительные детские голоса за окном. До определённого возраста дети не столько говорят, сколько кричат, давая выход переполняющим их эмоциям — радости бытия и ожиданию чего-то очень хорошего, что непременно вскоре должно случиться. Бороться с детским криком бесполезно, единственное лекарство — взросление и понимание, что ничего хорошего от жизни ожидать уже не приходится.
Я заглянул за шторы. Картина по сравнению со вчерашним днём разительно изменилась. Шторм закончился. Ветер сменил вчерашний свой гнев на милость, он порвал облака, и они белыми клочьями летели по небу. Ослепительно яркий свет заливал пейзаж за окном, даже глазам было больно. Оказалось, холмы вокруг посёлка были покрыты ещё зелёной травой, а вчера через пелену дождя она выглядела пожухшей. Море успокоилось, шум прибоя стал тише и ласковее. Даже крик чаек перестал наводить тоску. Природа повеселела, и это рождало совсем другое настроение — приподнятое, оптимистическое, не то, что вчера.
На своей лежанке заворочался Вадим. Он приподнял всколоченную голову, посмотрел на меня туманным взглядом. Немного погодя произнёс хриплым спросонья голосом:
— Слушай, Сергей, я с ужасом вспоминаю вчерашнюю пьянку!
— Разве это пьянка, если наутро всё помнишь?
— А что же тогда это было, если не пьянка?
Вадим задал свой вопрос на полном серьёзе. Случившееся вчера вечером было для него экстраординарным событием: перед сном он признался, что выпил свою годовую норму. Ну что ж, мужчина должен периодически «раздвигать границы возможного».
— Да просто посидели в хорошей компании.
— Насчёт хорошей компании… — Начал было Вадим, но, видно, передумал и не закончил фразу.
На кухне хозяйничала Клавдия, ей помогала какая-то молодая девушка.
— Я выгнала детей гулять на улицу, чтобы они вас не разбудили, — Наша хозяйка с утра была под стать погоде, такая же весёлая.
«Благими намерениями…», — подумал я, но ничего не сказал: Клавдия ведь хотела сделать, как лучше.
Я не стал мешать женщинам. За завтраком выяснилось, что девушка в доме оказалась неспроста. Её звали Полина, она работала учительницей в поселковой школе. Сегодня, в субботу, дети не учились, и Найдёнов попросил её показать нам окрестности. «Вы обязательно должны осмотреть остров, ― уверяла нас Полина. ― У нас уникальная природа, такого, как здесь, вы нигде больше не увидите».
― А что это за гора над посёлком?
― Это не гора, а вулкан, называется Шептун.
― Действующий?
― Он считается действующим, но на памяти человечества не извергался ни разу.
― Наверное, поэтому ему и дали такое ласковое название ― Шептун?
― Нет, это потому, что на его склонах много фумарол. Издалека звук пара и газов, вырывающихся из фумарол, в самом деле напоминает шёпот великана.
― А что такое фумарола?
― Пойдёмте со мной, сами увидите! И фумаролы, и кальдеру, и много ещё чего интересного.
Зря она меня уговаривала: я с самого начала был согласен. Тем более, что и экскурсовод был очень милый, про таких говорят: «приятная женщина»…
А вот Вадим отказался. Он высокий и полный, вся его фигура свидетельствует о том, что он не привык ограничивать свой аппетит, но пренебрегает движением. Однажды я подбил его на велопоход по ближайшему Подмосковью (сам-то я заядлый велосипедист, «велосипедная душа»). Ради такого случая Вадим приобрёл крутой велосипед ― на хорошем асфальте шины у него шуршали, как у «мерседеса». Я затратил уйму времени, пока приучил его к правильным реакциям, в частности, перед препятствием давить на тормоз, а не нажимать на звонок. Но труды мои оказались напрасными. Потому что через полдня велопохода Вадим до такой степени вспотел и измучился, что бросил велосипед прямо посреди очередного длиннющего «тягуна» и уехал с попуткой в Москву. Он гораздо легче меня перенёс многочасовое сидение в кресле самолёта, но даже небольшие вчерашние пешие передвижения по Острову вызывали у него гримасу недовольства. Поэтому, как я его ни уговаривал, перспектива лезть в гору его совершенно не вдохновила, и он наотрез от этого отказался.
Полина посоветовала мне сменить обувь, поскольку, хотя ветер подсушил почву, местами она оставалась влажной. Кроме того, предстояло преодолеть вброд несколько ручьёв. Клавдия предложила мне старые мужнины резиновые сапоги. Они оказались на несколько размеров больше, чем надо, но с помощью шерстяных носков проблема обуви была решена.
Вадим отправился досыпать, а мы с Полиной двинулись в поход. В резиновых сапогах я почувствовал себя увереннее: если раньше, в ботинках, я был вынужден перепрыгивать лужи или пробираться мимо них по относительно сухим островкам, то теперь я гордо рассекал водные пространства прямо по середине, как эскадренный миноносец.
Полина повела меня вдоль моря, заходя на вулкан с левой стороны. Она объяснила, что эта дорога длиннее, зато интереснее. Ближайшая к посёлку бухта, действительно, оказалась очень живописной, в таких случаях говорят: «как на картинке». Зелёные холмы, местами заросшие кустарником, круто спускались к морю, только узкая полоска пляжа отделяла их от воды. Следующая бухта, за мысом, выглядела суровее. Вдоль кромки прибоя пройти было уже проблематично, так как обрывистые скалы подступали вплотную к морю. И весь залив был усеян голыми камнями, которые выступали из воды. Интересно, что скалы не были обкатаны морем, они представляли собой скорее выветренную породу, с острыми гранями и чёткой вертикальной структурой.
― Эта бухта называется «Три внука», ― моя спутница не забывала о своих обязанностях экскурсовода.
― Странное название для бухты.
― Это по названию песни ― песня такая была, «Три внука». Её Утёсов исполнял. ― И она напела: ― А ну-ка, а ну-ка, у бабушки было три внука!
Я признался, что песни такой не слышал. Но посмотрев, куда указывала Полина, действительно увидел в море, довольно далеко от берега, скалу, похожую на сгорбленную старушку, а рядом трёх «молодцов» ― торчащие из воды узкие вертикальные столбы, нацеленные в небо.
Третья бухта была самая красивая. Море подковой вдавалось в сушу, за серой полосой галечного пляжа сразу начинались изумрудные луга, постепенно поднимающиеся на пологие холмы. На холмах росли деревья, оттуда стекала речка с настолько чистой водой, что были видны песчинки на дне.
― Я назвал бы эту бухту Эдем.
― Погодите, Эдем ещё впереди, ― возразила Полина.
Мы круто повернули от берега в гору, и вскоре на склоне я заметил какие-то бетонные плиты, которые здесь, высоко над морем, среди деревьев и травы, показались мне совершенно неуместными. Полина перехватила мой взгляд и пояснила:
— Это береговая батарея. Вся береговая линия нашего острова усеяна скалами. Поэтому пристать можно только в одном месте, там, где посёлок. Батарея защищала пристань и всю прилегающую акваторию на несколько километров вокруг.
— Теперь перестала защищать?
— Да, в девяностых годах военные ушли с нашего острова.
— А можно попасть на батарею?
— Я договорюсь, и завтра нас туда пустят.
Насчёт уникальной природы Полина была права. Путь к вершине Шептуна напоминал прогулку по ботаническому саду. Мы пересекли берёзовую рощу, один вид которой, где её ни встретишь, согревает русское сердце. Затем пошли заросли тиса вперемежку с дубом, а в одном месте повстречались даже лианы дикого винограда, ползущие вверх по скалам. Всё это росло по соседству с суровой таёжной флорой ― пихтами, елями, лиственницами. Нам пришлось обходить совершенно непроходимые заросли бамбука. Глядя на них, я подумал, что утверждения ботаников, считающих бамбук травой — это из серии анекдотов «Учёные шутят». Вообще на Острове из-за влажного климата травы достигают прямо-таки гигантских размеров. Зонтичное растение с мелкими белыми соцветиями, произрастающее и в Центральной России, здесь вымахало намного выше моего роста. Наша родная крапива тоже стала акселераткой, а под листьями лопуха диаметром метра полтора вполне можно прятаться от дождя. По словам моего экскурсовода, местные мальчишки пекут рыбу, заворачивая её в лопушиные листья. Полина показала мне, как выглядят лимонник и элеутерококк. Однако «Божья роса» не произвела на меня впечатления ― так себе, неказистая травка. Изобретатель «божественного» напитка был человек с фантазией, если догадался настаивать на ней спирт. В болотистых низинках мы мимоходом «попаслись» на ягодных полях ― брусничных, голубичных. Вокруг летали утки, бакланы, чайки, среди деревьев мелькали снегири и синицы, стуком обозначил своё присутствие дятел. Глядя на всё это биологическое богатство, стало понятнее, чего в этот Эдем так рвётся сопредельная держава.
Мы перешли вброд несколько речек, скорее даже ручьёв. Они питались от ключей, бьющих на склонах. Вода в одной из речек имела чуть уловимый запах сероводорода. Тропа шла вверх вдоль её русла. Чтобы завязать разговор, я решился на довольно провокационный вопрос:
― Мне показалось, что вы здесь, на острове, не рады наступлению современной цивилизации? ― В последний момент я постарался придать своему высказыванию не утвердительную, а вопросительную интонацию.
Полина ответила сразу, без раздумья. Должно быть, взрослое население Острова обсуждало эту тему.
― Смотря что считать цивилизацией. Нельзя это понятие сводить только к прогрессу техники. Если развитие современных технологий ― телевидения, компьютеров, Интернета ведёт не к улучшению, а ухудшению нравственного здоровья нашего общества, если последующие поколения оказываются в интеллектуальном отношении более слабыми, чем предыдущие, разве это можно считать цивилизационным прогрессом? Поэтому мы даже рады, что живём без электричества. Как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Наши дети читают книжки, а не играют в компьютерные «стрелялки». В школе мы их учим размышлять, а не искать готовые ответы в Интернете.
― Но Вы же, надеюсь, не против свободы распространения информации?
― Конечно, нет. Дело не в достижениях техники, а в том, в чьих руках она находится и в чьих интересах используется. В том, какую политику проводит государство.
«Надо же, какая умная девушка! Хотя высказывает спорные мысли. Надо к ней получше приглядеться», ― подумал я.
Действительно, не часто услышишь подобное от столь юной девушки. Внешность у неё, кстати, самая заурядная, не удивительно, что я на неё поначалу не обратил особого внимания. Крепенькая такая конституция, «тонкий стан», «лебединая шея» — это не про неё. Правда, полной её тоже никак нельзя назвать, вид у неё очень даже спортивный. Лицо тоже самое обычное. Волосы тёмно-русые, над причёской она явно долго не размышляла — обычный «конский хвостик». В общем, ничего особо выдающегося, женщина умеренно привлекательной внешности.
Полина ничем — ни внешностью, ни манерой поведения не выделялась бы в толпе, снующей по московским улицам. Однако, стоит только на несколько секунд задержать на ней взгляд, и его уже трудно отвести. Есть в ней что-то притягательное, вызывающее тёплое чувство в груди. Глядя на неё, я непроизвольно расплываюсь в улыбке. Даже неудобно становится: если я буду всякий раз глупо улыбаться, Полина, чего доброго, засомневается в моих умственных способностях. Надо обязательно при случае сказать что-нибудь шибко умное.
И всё-таки, почему мне приятно с ней общаться и хочется смотреть на неё снова и снова? Ведь красавица Вика не вызывает у меня подобного чувства. Что же в ней так привлекает? Наверное, глаза, что же ещё? Не нос же с ушами. Надо проверить. Вот сейчас окликну её, она обернётся, и я рассмотрю её получше.
― Полина, а почему вода в речке воняет тухлыми яйцами?
Ну и ляпнул! Нельзя было, что ли, задать девушке вопрос в более приличной форме? Впрочем, надо отдать должное женщинам: они нам, мужикам, легко прощают глупость.
Я намеренно остановился, моя спутница также была вынуждена остановиться и повернуться ко мне.
― Дело в том, что вулкан работает как постоянный генератор пара и газов, ― начала она объяснять с чуть заметной профессиональной учительской интонацией. ― Через пористую породу вглубь просачиваются грунтовые воды, обратно, уже в виде пара, они выходят через трещины и отверстия ― те самые фумаролы, про которые я Вам говорила. Вместе с паром на поверхность прорываются и вулканические газы. Они содержат сероводород, который, растворяясь в речной воде, придаёт ей тот специфический запах, что привлёк Ваше внимание.
Точно, глаза! Удивительные — огромные, широко распахнутые, светло-серые. У многих женщин большие и выразительные глаза, но у Полины они как бы светятся. И если верно, что глаза — зеркало души, то душа её чиста. У неё доверчивый и бесхитростный взгляд — так смотрят маленькие дети, которые ещё не успели столкнуться с мерзостями мира взрослых. Смотришь в такие глаза, и начинаешь оттаивать, внутреннее напряжение спадает. Я понял, чем меня завораживает её лицо — глядя на него, осветляешь и собственную душу.
…«Сероводородная» речка вывела нас к великолепному водопаду метров пятнадцати высотой. У его подножия, в тихом месте, куда не заглядывает солнце, я с удивлением обнаружил снежник ― скопление снега, который и не подумал растаять за лето.
Выше водопада деревьев почти не стало, вся местность, вплоть до самой вершины покрывал кедровый стланик. Это удивительное хвойное растение, частично стелющееся по земле. Так себя вести его заставляет неласковый климат и постоянные ветра. Полина сказала, что заросли стланика трудно проходимы. Мне на первый взгляд так не показалось, я попытался проверить её утверждение и быстро понял, что она права. Теперь буду всегда её слушаться.
— Скажите, Полина, а не скучно жить на острове? Что вы делаете по вечерам без телевидения?
— Поначалу, как отключили электричество, без телевизора действительно было тяжело, но мы быстро приспособились. Мы дома не сидим, дома действительно скучно. По вечерам весь посёлок собирается в клубе. Дети занимаются в секциях — спортивных, танцевальной. Есть кружок моделирования. Вы бы видели, какие великолепные модели кораблей и самолётов делают ребята! — Говоря это, Полина сбоку старалась заглянуть мне в лицо, чтобы придать большую убедительность своему рассказу. — А наши футболисты на юношеских соревнованиях на материке четыре раза занимали второе место, то есть, почти побеждали.
— Почти победили четыре раза?
Полина уловила насмешку в моей реплике, однако не стала из желания понравиться мужчине подхихикивать, как поступили бы многие женщины на её месте.
— Для кого-то это «почти» неудача, а для нас ― большой успех. Жителей на Безымянном ведь совсем немного, и условия для тренировок здесь не такие, как на материке. Поэтому и второе место для нас — огромное достижение. Но наши ребята не думают на этом останавливаться. Они обязательно когда-нибудь станут первыми!
— А как живёт без телесериалов взрослое население?
— Взрослые тоже группируются по интересам. Женщины вяжут, мужчины играют в шахматы, волейбол. Летом устраиваем спартакиаду посёлка, зимой — лыжные соревнования. Участвуют целыми семьями.
Мой природный скептицизм не позволял мне поверить в столь благостную картину:
— А чем занимаются в тёмные зимние вечера те, кто не вяжет и не играет в шахматы?
— У нас в клубе почти каждый вечер читают новую книгу, а потом её обсуждают. Заодно мы и детей приобщаем к литературе.
— Так не лучше ли прочитать самому, дома?
— Нет, вместе гораздо лучше, поверьте! Вы знаете, какие порой разгораются бурные обсуждения! Ведь сколько людей, столько и мнений. Люди начинают приводить примеры из жизни, узнаёшь много интересного.
Моя спутница замолчала, так как тропа пошла круто вверх, но потом продолжила:
— У нас очень любят петь. Дело в том, что наши родители приехали на Безымянный из всех областей и республик бывшего Союза, причём в основном из сельской местности. И у нас до сих пор сохранилась сельская, деревенская культура, не только русская, но и других народов. Мы поём, а под настроение многие и пляшут, причём просто в своё удовольствие, под баян. Кто-то один запоёт, все подхватывают. Если Вы у нас пробудете хотя бы несколько дней, сами всё увидите.
Чем выше мы поднимались, тем всё больше мне нравилась моя спутница. Я даже подумал, со спортивным интересом: «А что будет, если гора окажется достаточно высокой?».
Постепенно, по мере подъёма, мы погружались в тишину, нарушаемую только свистом ветра. Звуки птичьего базара стали глуше и теперь не раздражали своей пронзительностью. Они раздавались откуда-то снизу, смешиваясь с чуть слышным шумом прибоя. Вскоре стихли и они. А вот небо с облаками теперь было не только вверху, но и сбоку, а на удалении, на горизонте, так даже и внизу.
Долгожданные фумаролы повстречались перед самой вершиной на покрытом сероватой породой плато. Из отверстий и трещин в почве выходили пар и дым. Вокруг фумарол было много отложений ярко жёлтого цвета.
― Это самородная сера, продукт жизнедеятельности бактерий. Они выделяют её из серосодержащих вулканических газов, ― пояснила Полина. И, как перед учениками в классе, назидательно добавила:
― В природе ничего не пропадает, она устроена рационально.
«Природа тоже ошибается, иначе как объяснить существование фригидных женщин?», ― подумал я, но вслух высказать эту «глубокую» мысль не рискнул.
Край фумарольного поля занимало довольно обширное озеро, из которого вытекала одна из речек, шустро бегущая между камнями вниз, к морю. Вдоль её русла росла высокая трава.
Солнечные лучи отражались от поверхности озера и преломлялись в прозрачной воде, придавая ей насыщенный голубой цвет. В одном месте фумаролы дымили прямо на берегу, от воды их отделяла лишь жёлтая кайма отложений серы. Фумаролы нагревали озёрную воду, которая в том месте имела мутноватый цвет крутого кипятка. Горячая волна распространялась по озеру, и оно парило, поскольку осенний день был прохладным. Полина сказала, что островитяне купаются здесь в любую погоду, кислотность воды это позволяет. Считается, что при этом излечиваются многие хвори. Надо только выбрать такое расстояние от «кипятка», на котором уже нельзя свариться, но ещё не замёрзнешь. Она могла и не спрашивать, хочется ли мне искупаться. Естественно, я хотел, да ещё как! Разве можно пропустить такую чудесную возможность?!
Я быстренько разделся. Чтобы не смущать Полину своими любимыми безразмерными трусами с подсолнухами, решил их тоже снять. Девушка сделала вид, что внимательно рассматривает конус вулкана, и я осторожно вошёл в воду.
На вкус вода оказалась похожей на минералку. Со стороны «кипятка» шли тёплые волны, плавая туда-сюда можно было выбрать оптимальную температуру. С учётом наличие течения и неожиданного чередования слоёв тёплой и холодной воды, озеро становилось похожим на джакузи, только больше, лучше и гораздо интереснее.
Я вволю поплавал, то приближаясь к фумаролам, то заплывая в «арктические» воды вдали от берега. Ужасно не хотелось вылезать из воды, но надо было двигаться дальше. Осенний воздух приятно холодил прогретое тело. Я вытерся майкой и быстро оделся.
После водной процедуры я готов был бегом взбираться на вершину вулкана, тем более, что до неё оставалось совсем немного. Вскоре мы вышли на гребень кальдеры ― круглой впадины диаметром около километра, образовавшейся вследствие провала вершины вулкана. Внизу, на плоском дне кальдеры, как капля в блюдце, блестело подковообразное озеро исключительной синевы. Столбы пара вокруг озера выдавали наличие многочисленных фумарол. Полина была права — ради такого зрелища стоило лезть на вулкан.
На самой высокой точке гребня был установлен флаг — металлический лист, приваренный к штоку. Лист был выкрашен в красный цвет, а в углу были изображены жёлтые серп и молот. Под порывами ветра флаг вращался в опорах. Мы поднялись к нему. Выше идти было некуда.
— Вы решили оставить советский флаг?
— В начале девяностых ни у кого рука не поднялась. А теперь все уверены, что этот флаг защищает нас, и мы бережём его.
Она помолчала и добавила:
― Весь посёлок поднимается сюда в День Победы, обязательно с детьми.
Мы замолчали. Не то, чтобы не хотелось говорить, ― не ощущалось потребности в этом. Наверное, по этой причине горцы такие немногословные.
Я посмотрел в ту сторону, откуда мы пришли, и меня охватило странное чувство — смесь потрясения и восторга. С вершины вулкана мир выглядел совершенно по-другому. Обыденность с её мелкими проблемами осталась где-то далеко внизу. Взобравшись на гору, мы стали ближе к Солнцу. Теперь оно било своими лучами не сверху, а сбоку. Под ослепительными лучами, пронзающими пространство, даже воздух светился, поэтому он был виден, как на картинах импрессионистов. Мне казалось, что я стоял на макушке Земли, весь остальной мир лежал внизу, под ногами, а вокруг были только воздух и свет.
Редкие взлохмаченные облака спешили к горизонту, который слегка изгибался дугой, подтверждая шарообразность нашей планеты. Если в посёлке море представало серым, грозным и холодным, то с высоты оно выглядело более умиротворённым, почти ласковым и даже сменило цвет ― из свинцового он стал более «тёплым», в нём появились классические синие и бирюзовые тона. Лишь космические звуки порывов ветра и «шёпота» фумарол нарушали тишину.
Остров лежал внизу зелёным пятном посреди бескрайнего моря. Дальние его очертания смазывались лёгкой дымкой. Он плыл в пространстве, скользя по границе воды и неба, разделяя эти стихии. Меня переполняло захватывающее ощущение простора и… одиночества, изолированности от цивилизации, от людей.
Я вдруг остро осознал, что чувствовал каждый островитянин, глядя с вершины вулкана на свой Безымянный. Клочок суши, оторвавшийся от материка и заброшенный далеко в мировой Океан, Остров нёс свою миссию — принимать на себя первые удары бурь и штормов, стоять форпостом, первой заставой на пути любой опасности, угрожающей Державе. Как непотопляемый линкор, он рассекал бесконечный простор, разбивая ветра и волны о свои борта. На его командном мостике развевался флаг, далеко внизу трудились члены команды корабля.
Когда стоишь на самом краешке Евразии, становится понятнее психология небольшой группы людей, соединённых с остальной страной лишь тонкими ниточками редких пароходных и вертолётных рейсов. Островитяне многими морскими милями отделены от большой Родины, но, несмотря на это, они ощущают неразрывную духовную связь с нею. Они острее нас, живущих посреди необъятной территории, чувствуют личную ответственность за свою малую родину, за своё звено островной цепочки, прикрывающей далёкий берег Державы. На их месте я испытывал бы те же чувства.
Было видно, что Полина рядом со мной переживает то же самое. Ветер играл хвостиком её волос на затылке, постоянно норовил завернуть полы плаща местного покроя, перехваченного на талии пояском, и надуть капюшончик. Она смотрелась очень эффектно, как маленькая добрая фея из сказки, однако вряд ли эта мысль приходила ей в голову — по моим наблюдениям, ей не особенно было присуще сугубо женское стремление выглядеть.
Мы начали спускаться с вершины другим путём, прямиком к посёлку. Долго хранили молчание, переполненные полученными впечатлениями. То «кино», которое мы увидели при подъёме, стало прокручиваться в обратном порядке: фумаролы, стланик, хвойный лес, лиственные рощи…
Я попросил Полину рассказать о себе. Она в нескольких предложениях изложила свою немудрёную биографию. Отец её погиб в море, мать умерла около десяти лет назад. Её воспитывала бабушка, преподававшая литературу и заодно прививавшая любовь к чтению нескольким поколениям островитян. Теперь у бабушки отказали ноги, и Полина ухаживала за ней. После школы она окончила педагогический колледж, вернулась на Остров и работала учительницей в младших классах.
— А почему не учителем литературы, как бабушка? — Задал я закономерный вопрос.
— Я очень люблю детей, мне интересны малолетки. В этом возрасте формируется личность ребёнка, по мере сил я стараюсь влиять на этот процесс. Ответственность, конечно, колоссальная, случается разное, но общение с детьми окупает всё. А кроме того, меня попросил заняться младшими классами наш директор школы Илья Сергеевич. ― Тут моя спутница резко преобразилась, речь её стала очень эмоциональной. Она шла впереди, но постоянно оборачивалась, чтобы заглянуть мне в глаза. ― Вы обязательно должны с ним познакомиться! Он удивительный человек. Его познания безграничны, у нас убеждены, что он знает всё. С любой оказией Илье Сергеевичу привозят с материка книги. Не понимаю, когда он их успевает читать.
Полина рассказывала про директора школы с таким жаром, так пыталась передать мне своё восхищение этим человеком, что я невольно поддался её напору. Надо с ним, в самом деле, познакомиться. Делать всё равно нечего, а люди на Острове далеко не такие простые и незамысловатые, какими кажутся на первый взгляд — это я уже начал понимать.
— В трудных жизненных ситуациях все идут советоваться к Илье Сергеевичу. Для всех островитян он безусловный авторитет. Не только по причине энциклопедических знаний, но и в моральном плане. Его принципиальность и честность не подвергаются сомнению. Он настоящий русский интеллигент!
— Как профессор Преображенский в «Собачьем сердце»?
Девушка посмотрела на меня с изумлением. В её глазах я прочитал немой вопрос: «Сударь, а Вы, случаем, не идиот?». Но, подумав несколько секунд, она, видимо, решила повременить с окончательным диагнозом и принялась объяснять мне, как самому тупому своему ученику:
— Почему Вы считаете профессора Преображенского интеллигентом? Булгаков довольно едко высмеивает профессора с его барскими замашками, а вместе с ним и всю старую буржуазную интеллигенцию. Обратите внимание, он описывает профессора с явной иронией, в окружении сыра со слезой, хрустальных графинчиков с разноцветными водками и икры в серебряной кадушке.
— Ну и что? Профессор всё это заработал своим трудом. — Я решился на возражение, так как молчать было ещё хуже.
— Так принято считать в подобных случаях, но эта точка зрения ошибочна. На самом деле материальное благополучие профессора не только его заслуга, но и следствие несправедливого распределения благ. Ведь он богат лишь только потому, что лечит богатых. А бедным он, скорее всего, отказывает в помощи. Простой народ он глубоко презирает. Он сам в этом признаётся, когда провозглашает свою нелюбовь к пролетариату, то есть, ко всем тем, кто зарабатывает на хлеб своими руками. Это своего рода социальный расизм.
— Вы превращаете профессора Преображенского в какого-то монстра!
— Не я, а Булгаков, ведь это он поселил своего героя в «похабной квартирке», — возразила Полина. — Конечно, профессор не монстр. Не исключено, что после сытного обеда он и посочувствует всей душой страданиям народа, но всё равно ни за что не согласится поступиться и малой частью своих привилегий, чтобы облегчить эти страдания.
То, что говорила Полина, настолько отличалось от традиционного мнения многочисленных комментаторов и простых читателей повести Булгакова, что я испытал некоторую растерянность. Но сдаваться так просто тоже не собирался.
― Хорошо, готов согласиться, что этот признанный ― теми, кто причисляет себя к интеллигенции ― образец интеллигентности не дотягивает до идеала. Но нельзя же ему полностью отказывать в положительных качествах! Например, профессор ― человек твёрдых принципов, он не отступает от них даже под давлением власти в лице Швондера.
— Да, Вы правы, профессора можно было бы уважать за твёрдость убеждений. Несомненно, он отказывается помочь нуждающимся детям Германии не из жадности, а из принципа. И как Вам такой принцип: «Я не дам ни копейки детям, потому что не обязан этого делать»?
— Но ведь действительно не обязан!
— Я опять вынуждена признать Вашу правоту. ― Полина произнесла это без всякого сарказма. Вероятно, она хорошая учительница, если не позволяет себе поиронизировать над чужой бестолковостью. ― Но мы не об обязательствах, а об интеллигентности. Не может человек, открыто провозглашающий: «Я никому ничего не должен», признаваться интеллигентом. Зовите его как хотите — работником умственного труда, творческой личностью, представителем креативного класса, но не называйте интеллигентом. И Булгаков-то, кстати, это понимает. Если помните, отказ якобы «положительного» профессора помочь детям вызывает у «отрицательных» Швондера с компанией настоящую оторопь! Так вот, это реакция не Швондера, а самого Булгакова.
Полина сделала жест рукой, чтобы усилить эффект от своих слов. Вряд ли она специально изучала ораторские приёмы, они рождались из её убеждённости и искренности.
― Подлинный интеллигент всегда стремится жить не для себя, а для людей, ― продолжала она. В этот момент мне показалось, что дискуссия со мной отошла для неё на второй план, она просто высказывала собственное кредо. ― Интеллигентом того или иного человека делают не ум, не знания, не тихий голос, не внешний лоск и не любовь к опере, а особое состояние души. Интеллигент с уважением относится к любому человеку, он болеет за общее благо, это всегда человек с больной душой.
— Душевнобольной? ― Вот в чём я несравненный мастер, так это в умении отпускать неуместные шутки.
— Не иронизируйте, Вы понимаете, что я имею в виду. ― Полина задумчиво посмотрела на меня и добавила: ― Думаю, что понимаете… — Затем она, как бы взяв новый разбег, энергично продолжила: — Интеллигент сопереживает, принимает близко к сердцу чужую боль — боль соседской семьи или боль своего народа. Интеллигентность ― это характеристика не ума и образованности, а нравственности человека. Поэтому интеллигентом может быть и простой рабочий или крестьянин, если он поднялся до вершин духовного развития.
Моя спутница замолчала, а потом закончила уже спокойным тоном, без эмоционального напора:
— Профессор Преображенский из принципа отказался пожертвовать детям пятьдесят копеек, а вот Илья Сергеевич, когда получил губернаторскую премию, всю сумму отдал школе. Мы на эти деньги закупили физические приборы, реактивы для кабинета химии, книги для библиотеки и много ещё чего полезного и необходимого. Так кто, по-Вашему, настоящий интеллигент — профессор Преображенский или Илья Сергеевич?
Я решил не отвечать, потому что возразить было нечего, а признать правоту не позволило мужское самолюбие. Вместо ответа я спросил:
— Вы считаете, что в булгаковском «Собачьем сердце» вообще нет положительных персонажей?
— Нет, почему же! Вы забываете про собаку Шарика! — Засмеялась Полина.
― Всё-таки Вам следовало стать учителем литературы.
Но Полина оказалась то ли нечувствительна к лести, то ли выше неё:
― Повесть Булгакова читали вслух в клубе. Она задела за живое наш народ, и её долго обсуждали. Схлестнулись разные точки зрения. Так что я Вам изложила не своё, а общественное мнение относительно личности профессора Преображенского. Но я с ним полностью согласна.
Так, разговаривая, мы спустились с вулкана. От посёлка нас отделял последний спуск с холма. Тропинка шла круто вниз, но после вчерашнего шторма почва стала влажной и скользкой, поэтому Полина предложила спуститься более пологим, но и более длинным путём. В общем, я с ней согласился, но, в силу обычного мужского авантюризма, решил попробовать: а что, если спуск по тропинке всё-таки возможен? Сделал пару шагов вниз по склону и вдруг, совершенно неожиданно, заскользил по глинистой поверхности, оставляя сапогами на ней две неровные полосы. Я ещё успел оглянуться, чтобы увидеть испуг в глазах Полины. Самое неприятное, я уже ни на что не мог повлиять: все мои усилия уходили на то, чтобы просто не упасть, любая попытка изменить положение ног и тела привела бы к неизбежному падению. В первый момент мне удалось устоять на ногах, но из-за крутизны склона скорость скольжения резко возросла, я потерял равновесие и со всего размаха шлёпнулся «мягкими тканями» прямо в грязь, однако и в сидячей позе продолжал стремительно лететь вниз. Несколько раз я вставал на ноги, но они не находили упора, скользили по склону, собирая под подошвами резиновых сапог комья полужидкой глины, и всё заканчивалось очередным падением. Попытки затормозить скольжение, хватаясь за траву и ветки, ни к чему не привели, я только ободрал руки и лицо о какие-то колючие кустики.
Вот так, в ускоренном темпе, «со свистом», я и спустился с холма. Казалось бы, я должен был испугаться, но на самом деле не испытывал ничего, кроме злой досады, смешанной с удивлением. Удивлялся я самому себе. В голове во время этого захватывающего дух путешествия стучала молотом одна-единственная фраза: «Ну, и дурак… Ну, и дурак!». И ведь в самом деле, зачем я полез, куда не надо, если не далее, как утром пообещал себе всегда слушать Полину? Теперь она кричала с вершины холма: «Сергей Николаевич! Вы не ушиблись?». На её месте мало кто удержался бы от смеха, наблюдая моё выступление в новой спортивной дисциплине «фристайл по кочкам на пятой точке». Но в её голосе слышались только волнение и тревога за меня.
На моё счастье, на трассе спуска не оказалось камней. Поэтому, не считая царапин, я отделался на удивление легко. Лишь куртка была испорчена: колючки оставили на ней несколько длинных порезов, из которых торчали клочья утеплителя.
Несмотря на трагикомический финал, я совершенно не сожалел о сегодняшнем походе на вулкан: порванная куртка, ободранная физиономия и отбитая оконечность ― пренебрежимо малая цена за удовольствие общения с приятной девушкой и за то великое чувство, что я испытал, стоя на «командном мостике линкора».
Глава 6
Когда Полина, быстро перебирая ногами, мелкими шагами, почти бегом, спустилась по пологой стороне холма, я уже успел кое-как отмыть глину в ближайшем ручье. В результате к моим проблемам прибавились ещё и мокрые брюки.
Мой жалкий вид так подействовал на Полину, что она почти силой повлекла меня в поселковый медпункт. Я не сопротивлялся ― ободранные лицо и руки саднили, из ранок, не переставая, сочилась кровь. По озабоченному лицу девушки было видно, как она переживает. За случившееся она винила себя: «Иван Тимофеевич утром поручил мне заботиться о Вас, что он скажет, увидев Вас в таком виде?». Я, как мог, старался успокоить моего экскурсовода. Даже попытался уверить её, что нисколько не жалею о произошедшем и рассматриваю свой несколько более стремительный, чем хотелось бы, спуск с холма как спортивное приключение. В самом деле, как можно быть недовольным, испытав на Острове головокружительные ощущения, доступные только горнолыжникам в каких-нибудь Альпах? Однако по напряжённому лицу Полины я понял, что она не склонна воспринимать мои успокаивающие разглагольствования.
На входе в посёлок стало понятно, что проскочить к медпункту незамеченными не получится. В посёлке жизнь била ключом. На лавочках возле домов сидели старушки. Улицу заполняли дети всех возрастов. Они наслаждались свободой ― вне дома постоянная опека взрослых переставала действовать. Так было и в моём детстве: никому не приходило в голову обвинять родителей в том, что они выпустили ребёнка гулять во двор одного, без присмотра.
Самые младшие мальчики в разноцветных резиновых сапожках бегали прямо по огромной луже, которая величаво растеклась вдоль всей поселковой улицы. На бегу они разбрызгивали воду, получая от этого явное удовольствие. Вокруг Острова был целый океан воды, но детей непостижимым образом притягивала именно эта лужа. Девочки, спасаясь от брызг, отпрыгивали и пронзительно визжали, но далеко от мальчиков всё равно не отходили. Другие девочки, постарше, по двое, по трое чинно прохаживались вдоль улицы. Их сверстники, сбившись в кружок, обсуждали какие-то свои проблемы.
Завидев нас, те ребята, которые поставили себе цель расплескать всю воду из лужи, оставили это увлекательное занятие и подбежали к нам. Нас окружили весёлые мордашки. Дети галдели вразнобой, обращаясь в основном к Полине. Я чувствовал, что ребят так и подмывало задать «нетактичный» вопрос относительно моих мокрых штанов, но присутствие их учительницы сдерживало любопытство.
Сопровождаемые этим эскортом, мы подошли к обычному жилому дому, несколько комнат которого были отведена под фельдшерский пункт. Полина передала меня с рук на руки женщине-фельдшеру, после чего мы с ней попрощались до вечера — ей пора было проведать бабушку и заняться ужином. Напоследок она посоветовала мне сегодня вечером заглянуть в клуб вместо того, чтобы маяться от скуки.
Мы с женщиной-фельдшером зашли в медпункт, и та принялась меня лечить ― промывать ссадины и царапины перекисью водорода.
― Как Вас зовут? ― поинтересовался я.
― Маргарита Ивановна.
Я вспомнил Викину подругу Ритку, золотые плинтуса и непроизвольно улыбнулся. Моя врачевательница с готовностью улыбнулась в ответ, её лицо прямо-таки засветилось. Сразу стало понятно, что она очень добрая женщина ― так на улыбку другого человека реагируют только добрые, мирные женщины, не любящие и избегающие конфликтов.
Маргарита Ивановна первым делом поинтересовалась, где это мне так досталось? Я очень кратко описал своё приключение, естественно, опуская комические и нелицеприятные для меня подробности. В самом деле, зачем упоминать о них, если Маргарите Ивановне они всё равно не интересны? В итоге мне удалось предстать перед собеседницей едва ли не героем, случайно сорвавшимся с крутого обрыва, но нисколько не потерявшим при этом присутствия духа.
Комната была заполнена предметами понятного и не понятного мне назначения. В шкафах за стеклянными дверцами лежали жутковатые на вид медицинские инструменты и какие-то странные приборы, на столе рядом с весами для взвешивания младенцев стояли разнокалиберные пробирки и мензурки. Я испытал ностальгическое чувство, увидев в углу возле ширмы ростомер ― вертикальную планку с «бегунком», последний раз я становился под «бегунок» в военкомате, когда проходил медобследование как допризывник.
Одну из стен комнаты почти целиком занимал большой шкаф, полки которого были заставлены книгами. Я пригляделся: книги были сплошь медицинские, причём не по какой-то одной, а по многим медицинским специальностям. Чтобы уйти от не слишком приятного для меня обсуждения деталей спуска с холма, я поспешил задать Маргарите Ивановне встречный вопрос, придав ему шутливый оттенок:
― Вы специалист сразу по всем болезням?
— Да какой я специалист! Просто самая большая проблема на Острове — лечение. До ближайшего врача плыть сутки, а ждать оказии вообще неизвестно, сколько. И не факт, что врач окажется нужного профиля. Люди ждут от меня помощи, я для них — самый большой медицинский авторитет. А ведь я только фельдшер. С какими только проблемами не обращаются! Ошибаться мне нельзя. Поэтому приходится заниматься самообразованием.
На столе лежала раскрытая книга, обтруханная до невозможности. Края пожелтевших страниц от постоянного листания из прямых сделались волнистыми и готовы были рассыпаться от неосторожного прикосновения. Чувствовалось, что книге уже немало лет, и все эти годы она активно использовалась.
Я заметил в книге картинку с изображением растения.
― Вы интересуетесь гомеопатией?
― Так ведь необходимых лекарств не выделяют, вот и приходится изучать травник.
― А травы сами собираете?
― Сама, но мне ребята помогают. Иной раз такое притащат, ни в одном справочнике не найдёшь описания!
Маргарита Ивановна оказалась словоохотливой женщиной. Из дальнейшего разговора выяснилось, что она одна воспитывает двоих детей, муж у неё «сгорел». Я сначала подумал, что сгорел в прямом смысле, при пожаре, оказалось, в переносном — умер от алкоголизма.
— Оказался слабым человеком ― не хватило силы воли справиться со своей зависимостью, — констатировала Маргарита Ивановна.
У меня на этот счёт имеется собственная теория, основанная на личном опыте, и последнее утверждение показалось мне чересчур категоричным:
— Трезвенникам не понять алкоголика. Это можно сделать, только побывав в его шкуре.
― Вы хотите сказать, что примеряли эту шкуру?
Свой вопрос Маргарита Ивановна сопроводила недоверчивой улыбкой, заранее предчувствуя мой ответ. Для большей убедительности я выдержал долгую паузу и только после неё ответил:
― Да. Но сначала надо разобраться, кого считать алкоголиком.
― По этому поводу существуют разные мнения.
― На мой взгляд, критерий только один ― непреодолимая тяга к спиртному. Человек может быть сильно пьющим, но лишь в том случае, если он испытывает непреодолимую тягу к выпивке, он должен считаться алкоголиком.
Маргарита Ивановна перестала улыбаться, но скептицизм в её взгляде только усилился. Впрочем, её следующий вопрос свидетельствовал о том, что она следит за моей логикой.
― Но тогда необходимо пояснить, что Вы называете «непреодолимой тягой к спиртному»? Почему у одних она есть, а у других нет?
― Дело в том, что у разных людей организм по-разному реагирует на алкоголь. Говоря языком Вашей профессии, у людей разный метаболизм. Одни испытывают обычное опьянение, симптомы которого всем известны, и я Вам не стану про них рассказывать. Но некоторые, приняв уже небольшую дозу спиртного, впадают в эйфорическое состояние, ощущают огромный эмоциональный подъём, всезаполняющее чувство счастья, восторга, беспричинной радости.
Я увлёкся, излагая свою теорию. Моё красноречие объяснялось тем, что тема была мне слишком хорошо знакома. Но моя собеседница продолжала относиться к моим словам с недоверием:
— Я боюсь, что состояние, которое Вы описываете, очень трудно диагностировать.
— Не так трудно, как может показаться. Понаблюдайте за реакцией алкоголиков на первую-вторую рюмку, и Вы увидите эйфорию на их лицах. Большинство при этом возбуждаются, другие, наоборот, испытывают тихую радость, но суть одна ― их организм гипертрофированным образом реагирует на спиртное. Вот эта физиологическая особенность некоторых людей и рождает у них непреодолимое стремление снова и снова испытывать это восхитительное чувство эйфории. В итоге появляется зависимость, по сути, наркотическая, вот её я и называю непреодолимой тягой к алкоголю. Так вот, почему я говорю об этой проблеме со знанием дела, так это потому, что сам раньше испытывал патологическую, эйфорическую реакцию на спиртное и, как следствие, непреодолимую тягу к алкогольному опьянению.
― Но может быть, Вас следовало считать просто пьющим мужчиной, но не алкоголиком? ― Теперь лицо Маргариты Ивановны выражало пристальное внимание. Кроме профессионального у неё наверняка присутствовал ещё и личный интерес.
― Если исходить из моего критерия, я был именно алкоголиком. Приходится признать, как говорят, «клинический факт», хотя кому это приятно? Это не значит, что я пил с утра до вечера, даже запоев не было — всё-таки у меня много времени и сил отнимала учёба в институте, к тому же я ещё подрабатывал, да и друзья, к счастью, были малопьющими. Но сильная алкогольная зависимость всё равно имела место. Эйфорию после принятия «на грудь» определённой дозы я воспринимал как высшее на свете наслаждение, блаженство, ради которого можно было пренебречь многими, если не всеми, обязательствами. Что бы я ни делал, в подсознании, а может, и в сознании постоянно присутствовала мысль, что настоящее счастье — именно так! — возможно только после того, как примешь определённую «дозу». Если же моё стремление «получить кайф» слишком долго не находило удовлетворения, я впадал в депрессию. Наваливалась тоска, было такое чувство, что настоящая жизнь проходит мимо меня, а я попусту теряю время, которое мог бы потратить на пьяное веселье. В питейной компании с друзьями у меня дрожали не только руки, колотилось всё внутри в предвкушении: «Когда же, ну когда начнут разливать?!». Это ― к вопросу о силе воли. Очень трудно, почти невозможно для любого человека противостоять искушению, если весь мир сузился до размеров бутылки, а из всех желаний самое навязчивое — напиться.
Я вновь переживал забытые ощущения, с некоторым удивлением вспоминая себя того, прежнего. Маргарита Ивановна глубоко задумалась о чём-то своём.
— В чём-то Вы правы. Наши мужчины почти поголовно пьющие — жизнь заставляет! Здесь, на острове, всё против человека — и природа, и условия существования. Сказывается оторванность от цивилизации. Мы все тут зависим от случайностей и внешних обстоятельств, которым на острове противостоять гораздо сложнее, чем на материке — от политики государства, от нормальной работы рыбозавода, от состояния здоровья, наконец. Женщинам, видно, легче переносить постоянный психологический стресс, а вот мужчинам необходима разрядка, поэтому они и выпивают. Пьют-то почти все, но спиваются считанные единицы! То состояние, которое Вы описываете, я знаю по своему мужу. Но тогда получается, если он был не в силах самостоятельно справиться со своей тягой к спиртному, то был заведомо обречён?
— Без помощи извне, со стороны наркологов, скорее всего, да. Единственный шанс закоренелого алкоголика заключается в том, чтобы «сдаться» врачам. Но для осознания этого факта у многих уже не хватает остатков здравого смысла, а для принятия единственно правильного решения — здесь я с Вами согласен — силы воли.
Перекись водорода сильно обжигала мои ссадины и царапины, но разговор помогал переносить боль.
— Слишком беспросветная картина, — заметила Маргарита Ивановна.
— Не слишком. Случаются исключения. Вот мне, например, повезло, со временем я освободился от своей зависимости.
― Что же сыграло здесь роль? Психология?
― Вы не поняли! Не психология, психология здесь абсолютно не при чём. Изменилась физиология, реакция на алкоголь. Я понятия не имею, что произошло в моём организме, но я перестал впадать в эйфорическое состояние, будучи в подпитии. Прошло уже несколько лет, как я освободился от алкогольной зависимости. Иной раз мне хочется выпить, и я никогда себе в этом не отказываю. Случается, даже крепко напиваюсь. Но теперь я абсолютно уверен, что никогда не сопьюсь. Не потому, что у меня окрепла сила воли, а потому, что не впадаю в эйфорию после рюмки водки.
Эх, жалко Полины здесь нет! Красноречие из меня так и пёрло.
― Так что такого могло произойти в метаболизме, что столь радикально изменило Ваши реакции? — В конце концов у моей собеседницы верх одержал чисто профессиональный интерес.
― Не знаю. Наверно, всё дело в каком-то ферменте, которого раньше у меня было мало, а потом стало больше. Многие презирают конченых алкоголиков, относятся к ним с высокомерием и брезгливостью. ― Говоря это, я мысленно представлял Валерку, встреченного нами с Вадимом возле заводской котельной, но мог бы представить и кого-то другого. ― Если бы их порок проистекал из недостатка силы воли, такая позиция ещё имела бы под собой какое-то основание. Но я, побывав в шкуре алкоголика, знаю, что дело не только и не столько в волевых усилиях. Ведь чем, в сущности, алкоголики отличаются от остальных? Только тем, что организм большинства людей вырабатывает некий фермент, препятствующий наступлению чрезмерной эйфории, а у алкоголиков этот фермент отсутствует. Согласитесь, нельзя испытывать чувство превосходства по отношению к другому человеку только потому, что нам повезло заиметь какой-то фермент, а ему нет.
Маргарита Ивановна закончила обрабатывать мои царапины. Перебинтовать руки я согласился, но от предложения смазать раны зелёнкой решительно отказался: если стану похожим на индейца в боевой раскраске, даже тактичная Полина не удержится от смеха. Нет уж, лучше буду терпеть саднящую боль ― знающие люди говорят, раны только украшают мужчину.
Я поднялся, собравшись было уходить, но Маргарита Ивановна остановила меня. Несколько смутившись, она дала понять, что в моей вдрызг разодранной куртке неудобно появляться на людях, даже на Острове.
— Что же делать? Придётся ходить так, ведь другой куртки у меня нет.
— Если хотите, я могу дать Вам ватник, оставшийся от мужа.
Неожиданное предложение вызвало поток противоречивых мыслей в моей голове. Наверно, они отразились на лице, потому что Маргарита Ивановна добавила:
— Не беспокойтесь, в таком виде Вы не будете здесь бросаться в глаза.
Ещё вчера на рыбозаводе я заметил, что ватники пользуются популярностью у населения Острова, главным образом, у мужчин. Многие рабочие носили именно их. Теперь я понял, почему: ватник оказался удобным, лёгким и тёплым — не зря второе его название «телогрейка».
— Я Вам что-то должен?
— Нет, что Вы! — замахала руками добрая женщина. ― Ватник старый и мне не нужен.
Всё-таки, уходя, я незаметно сунул несколько купюр под лежащую на столе книжку — от меня не убудет, а женщине, в одиночку воспитывающей детей, какая-никакая помощь.
Из медпункта я отправился «домой», то есть к Клавдии. Вадима там уже не было: пока мы с Полиной взбирались на вулкан, он решил сменить «прописку». Он договорился с Натальей, хозяйкой поселкового магазина, и переехал жить в её дом, самый богатый на Острове. Меня это известие несколько удивило: жилищные условия у Клавдии представлялись вполне сносными, поэтому я не видел причин, чтобы следовать его примеру.
Когда я появился перед ней в «обновке», моя хозяйка засмеялась:
— Скоро станете совсем похожим на наших мужиков!
Как в воду глядела! Пока я ужинал, начался сильный дождь, почти ливень. Ватник в такую погоду быстро намокает, не зря островитяне в эту пору поголовно носят плащи. Клавдия, немного подумав, решила, что лишний плащ может быть у бабушки Лукошко. Её дети разъехались, а вещи остались.
— Лукошко ― это прозвище?
— Это от фамилии — Лукошкина. В своё время её имя прогремело на всю страну. Она живёт одна, через два дома от меня. Идите к ней, не стесняйтесь, она будет рада новому человеку.
Лукошкин дом выглядел крепким и основательным, но обветшавшим без хозяйской руки. Дверь мне открыла очень старая на вид женщина со строгим и волевым лицом. Она пристально, изучающе посмотрела на меня. Взгляд был прямым и твёрдым, скорее мужским, чем женским. Меня насторожили плотно сжатые губы — такие бывают у много переживших или злых от природы женщин. Будем надеяться, что верно первое, а не второе.
Я сказал, что меня прислала Клавдия.
— Клашкя? Заходи.
По манере смягчать гласные, особенно в конце слов, я сразу определил, что хозяйка родом с Рязанщины. В детстве я с мамой часто ездил к бабушке в деревню, и у меня на всю жизнь отпечатался в памяти тамошний диалект. Моими деревенскими друзьями были Петькя и Ванькя, а меня они звали Серёжкя.
Лукошко передвигалась по дому медленно, сильно покачиваясь с боку на бок и хватаясь руками за стены и мебель, — у неё, как у многих женщин, в старости болели суставы. Обстановка в доме мало отличалась от той, что я уже видел у Клавдии, разве что самое видное место в комнате занимал не шкаф, а «Хельга» — когда-то шикарный и сверхмодный импортный сервант, мечта советских женщин в середине семидесятых годов. У нас дома почти до горбачёвской перестройки стоял такой же, и в то время он казался мне очень красивым. Как и положено, «Хельга» до отказа была набита хрусталём и прочими стекляшками.
— Ты вчярась приехал?
— Да, вчера, утром.
— А откель ты?
— Из Москвы.
— А когда думаешь вертаться?
— При первой же возможности. Говорят, через несколько дней судно придёт.
Судя по всему, Лукошко что-то уже слышала про нас с Вадимом, во всяком случае, смотрела она на меня не очень благожелательно. Закончив «допрос», бабка пошла в кладовку искать плащ.
На столе громко тикал круглый железный будильник с блестящим колокольчиком наверху. В углу на полочке стояла икона, аккуратно с боков прикрытая рушником. Икона выглядела очень старой, вся её поверхность была покрыта мелкими трещинками.
Одну из стен комнаты занимали фотографии в деревянных рамках и без них. Бывая в командировках, я из любопытства всегда захожу в местные краеведческие музеи. Самое интересное в этих музеях ― лица людей на старых фотографиях. Вот и теперь я принялся рассматривать лица. Выше всех висел пожелтевший снимок Лукошкиных родителей — отца в рубашке, застёгнутой на пуговицу прямо под горлом, и матери в светлом платочке. Рядом с ними красовался молодой плечистый парень в солдатской гимнастёрке, перетянутой на поясе ремнём. Ворот был расстёгнут, и даже на старом снимке было заметно, что подворотничок сиял белизной. Парень горделиво выпятил грудь, которую украшали несколько приколотых к гимнастёрке значков, такими награждали солдат за отличия в службе. Тот же парень улыбался на свадебной фотографии, на ней молодые склонились головами друг к другу. Лукошко была в фате, молодая и на редкость симпатичная — если бы не увидел своими глазами, ни за что не поверил, что когда-то она была такой красивой. На нескольких следующих снимках были изображены дети, в общей сложности я насчитал не менее четырёх. По фотографиям было видно, как дети росли, уходили в армию, женились и выходили замуж, а Лукошко с мужем старели и обрастали не только детьми, но и внуками.
Выделялся один снимок, явно сделанный профессионалом, на котором относительно молодая ещё Лукошко была изображена вместе с несколькими женщинами в орденах. Лукошко на их фоне выглядела вполне достойно — наград у неё было не меньше. На мой вопрос возвратившаяся с плащом из кладовки хозяйка молча открыла шкаф и достала висевший на плечиках костюм. Она сунула его мне под нос, чтобы я получше рассмотрел приколотые ордена — Ленина, Трудового Красного знамени и ещё один странного вида — я решил про себя, что это орден «Знак почёта». Впрочем, не исключено, Дружбы народов. На разноцветных планочках висели ещё несколько медалей. Да, а бабка-то действительно принадлежала к «передовому отряду трудящихся» — за просто так орден Ленина не давали.
— А за что награды?
— За надои. Я до самой пенсии дояркой работала.
Оказывается, на Острове раньше существовала молочная ферма. Коров было немного, но зато они прославились своими рекордными надоями даже по левую сторону Уральского хребта. Вместе с ними прославилась и Лукошко.
— Чем же кормили коров?
— Летом они паслись на лугах, на зиму им косили сено, но бóльшую часть кормов завозили с материка.
Моё профильное образование не позволило мне выдержать такого надругательства над экономической целесообразностью:
— Не проще ли было завозить сухое молоко? Возить коровам траву через море ― это же дурь! Такое было возможно только при старой системе. Сейчас любой студент Вам докажет, что содержать здесь дойное стадо было крайне невыгодно!
— Мила-ай, — насмешливо протянула бабка. — Людей кормить вообще не выгодно. Ты им и мясо, и молочко обеспечь. Нет того, чтобы приучить их травку щипать. Но ты посмотри на нашу молодёжь — кровь с молоком! Молоко — от моих коров.
Лукошко, «урыв» меня, немного подобрела и решила угостить меня чаем. Я начал было объяснять, что только недавно поужинал, но она, не слушая, колыхаясь всем телом, заковыляла на кухню, явно не собираясь скоро со мной расставаться. Признаться, я скептически отнёсся к предложению бабки. Когда мужчины пьют чай, то они пьют чай — это надо понимать буквально. Но если у нас в офисе одна дама предлагает другой попить чайку, та её, как правило, спрашивает: «А что у тебя есть?». Это означает, что чай воспринимается не более как предлог для того, чтобы перекусить — пирожками, тортиком или пирожными. Цветом чай при этом похож на пиво сорта «лагер», а то и ещё светлее. Я всегда расценивал подобную практику как преступную по отношению к благородному напитку.
Однако зря я сомневался в бабке! Она действительно приготовила только чай. Впрочем, может быть, потому, что больше ей было нечем меня угостить. Я налил себе одной заварки, хозяйка долила в свою чашку кипятку. Чай оказался крепким и душистым — старая, видно, знала в нём толк.
Я с всё большим интересом рассматривал Лукошко. На ней был просторный халат, такие носят все пенсионерки нашей страны. Хотя до холодов было ещё далеко, по дому она ходила в валенках. Сказать, что у неё было морщинистое лицо — это значит ничего не сказать. Лицом Лукошко напоминала потрескавшееся от времени изображение богородицы на старой иконе, что стояла у неё в красном углу, ― всё оно, за исключением губ и кончика носа, было покрыто густой сетью мелких, но глубоких морщинок. При этом матовый цвет лица свидетельствовал о здоровом образе жизни. У неё были руки много работавшего в своей жизни человека ― худые, высохшие, с узловатыми суставами. Тёмно-синие вены высоко выступали, казалось, они были готовы прорвать кожу.
За чаем Лукошко с гордость рассказывала, как её чествовали при Советской власти. Её приглашали на все слёты передовиков производства, она даже выступала с трибуны — делилась опытом. Я чувствовал, что ей хотелось выговориться. Любой пожилой человек хочет быть уверен, что прожил жизнь не зря, со смыслом. Даже тот, кто всегда заботился только о себе, рано или поздно задумывается над тем, что он сделал для других людей, для общества, какую память он оставит. Вот и Лукошко, рассказывая мне, на самом деле убеждала саму себя в небесполезности своего существования на этом свете.
― Хотели депутатом сделать, но я отказалась.
― Почему?
Бабка вдруг опять посуровела, губы её снова сжались в тонкую прямую линию. Но всё-таки она ответила:
― Не хотела руку поднимать за ту власть!
― И сейчас за коммунистов не голосуете?
Лукошко взглянула на меня искоса, но пристально, долгим взглядом, словно пытаясь понять: я просто так ляпнул, или что знаю?
«Попал!», ― понял я. Меня охватило то весёлое чувство, которое испытывают исследователи в предвкушении неизбежного открытия. Сейчас мне откроется главная тайна Острова: кто же тот таинственный «третий», что голосует на выборах «перпендикулярно» общему мнению?
Должно быть, Лукошко решила, что я её не выдам. А может, просто не смогла остановиться, начав рассказывать про свою жизнь:
― Не могу я голосовать за проклятых коммуняк!
И она поведала мне свою биографию. Родилась она в благодатном краю. Село стояло на берегу речки, рядом был лес. Раннее детство запечатлелось в Лукошкиной памяти как идиллическое время. Один её дед разводил пчёл, второй держал мельницу. В общем, жили зажиточно. За это и поплатились. Коллективизацию Лукошко помнит плохо, запомнился только плач женщин. Обоих дедов раскулачили и сослали в Казахстан, где один из них умер, а второй после войны вернулся на родину. Но семью Лукошки не тронули, так как её отец отделился от родителей, вёл собственное хозяйство и считался середняком. Однако в тридцать седьмом году всё равно за ним пришли — он в подпитии ругнул Советскую власть, а кто-то донёс. Некоторое время семья получала от него весточки, но затем пришло извещение о его смерти в заключении.
Лукошкина мать была вынуждена одна, без поддержки мужа и родственников, содержать семью. Она была ещё молодой и привлекательной женщиной, и на неё обратил внимание председатель колхоза, между прочим, женатый мужчина. Лукошко описала его в самых чёрных красках — пьяница, самодур и подхалим. Воспользовавшись беззащитностью вдовы, он стал склонять её к сожительству, но получил резкий отказ. Тогда из мести он подвёл Лукошкину мать «под статью» — в те времена в колхозе, не подворовывая, прожить было трудно. И мать сгинула в лагерях вслед за отцом.
Детей определили в детдом. Из отчего дома Лукошко взяла только фотографию родителей и икону, перед которой каждый вечер она молилась с матерью. Она вспомнила, как во время войны, несмотря ни на что, их продолжали учить всем наукам, хотя писать приходилось на обёрточной бумаге. Запомнились ей новогодние подарки — несколько печений и липкие конфеты-подушечки.
Работать она пошла в четырнадцать лет, на военный завод. Я заикнулся было о голоде, но бабка провела чёткое различие между голодом и полуголодным существованием:
— Голод ― это когда еды совсем нет и люди умирают. А в войну люди в тылу от истощения не умирали. Жили, конечно, впроголодь, но не умирали. Бувалочь, получу свою пайку, начинаю есть и не могу остановиться, съедаю всю. А весь следующий день с пустым желудком работаю. Если бы не работа, не знаю, как бы я голод терпела. А за станком обо всём забываешь. Только и думаешь, что вот ентот снаряд попадёт по проклятому фашисту…
После войны Лукошко «завербовалась» — заключила с государством договор в рамках программы по заселению и освоению малонаселённых и вновь присоединённых территорий. Так она оказалась на Острове, где встретила своего суженого, как оказалось, земляка. При упоминании о муже строгое лицо Лукошки дрогнуло, глаза её расширились и сфокусировались где-то в бесконечности, в них отразилось незабытое горе. Она кряхтя поднялась из-за стола, на больных ногах, покачиваясь, проковыляла до стены с фотографиями, перекрестила и несколько раз поцеловала снимок своего бравого солдата.
— Вся остальная жизнь — вот она, на стенке, — махнула она рукой на фотографии.
— Подумай сам, как я могу голосовать за тех, кто погубил моих родителей? До самой смерти не прощу этого Советской власти. Но и нонешнюю власть я тоже не люблю. Однако приходится за неё галочку ставить ― не за коммунистов же.
― Можно не ходить на выборы.
― Нельзя! У нас все ходят. Если я не пойду, мне проходу не дадут, каждый человек будет спрашивать: а почему ты, бабка, голосовать не ходила? Пока весь посёлок не спросит, не успокоятся. У нас не положено поперёк людей что-то делать, как все поступают, так и ты должен поступать. Тах-то, соколик.
― А Вы поставьте в бюллетене не одну галочку, а две. Бюллетень будет признан недействительным. Даже если кто-то догадается, что это Ваша работа, подумают, ошиблась старая…
Лукошко посмотрела на меня недоверчиво:
― А что, есть такой закон?
― Есть.
И я объяснил бабке некоторые тонкости избирательного законодательства.
Бабка повеселела:
― Енто правильный закон, если не врёшь. Погоди-ка, милок.
Она опять поднялась со стула, с тем же трудом прошла к стоящему в углу буфету ― произведению местного умельца. Обратно к столу Лукошко шла, заговорщицки улыбаясь. Правой рукой она прижимала к груди бутылку, левой бережно придерживая её под донышко. Горлышко бутылки было замотано синей изоляционной лентой. Внутри плескалась она, проклятая «термоядерная». Я с унылой обречённостью понял, что не смогу обидеть бабку отказом отведать её «Божьей росы», конечно, самой лучшей на острове ― кто бы сомневался?!
Лукошко проигнорировала мой кислый вид, но заметила взгляд, брошенный в сторону двери:
— Табе куды иттить надоть?
— Да я в клуб хотел зайти...
— Успеешь. Давай, сабе налей и мяне немножко...
...Здание клуба снаружи не поражало архитектурными изысками, но внутри оказалось достаточно просторным и функционально продуманным. По вестибюлю, как неприкаянный, расхаживал Вадим, рассматривая люстры на потолке и древнюю наглядную агитацию на стенах. Увидев меня, он даже отпрянул от удивления, у него, натурально, отвисла челюсть.
― Что с тобой произошло?!
Я рассказал Вадиму про свои приключения. Он за рукав подтащил меня к большому зеркалу в вестибюле:
― Посмотри, на кого ты похож!
Вадима можно было понять: ещё утром я выглядел, как бизнесмен из Москвы, а вечером стал неотличимо похож на местного алика Валерку. Действительно, видок у меня был, что надо: лицо расцарапано, как будто я дрался с дикой кошкой или ревнивой женой, руки забинтованы, из-под распахнутого брезентового плаща выглядывает видавший виды ватник, мятые чёрные с серебристым отливом брюки, спереди ещё сохранившие некоторый лоск, заправлены в резиновые сапоги сорок шестого размера.
― Ты прав, ― сказал я Вадиму. ― Брюки в самом деле создают диссонанс. Они нарушают принятый здесь дресс-код. Но ведь мы ещё не собираемся уезжать с Острова?
С правой стороны вестибюля раздавался детский гвалт. За дверью оказался небольшой спортзал. Открывшаяся картина нисколько не походила на ту, что можно увидеть в модных ныне фитнес-центрах, но живо напомнила мне уроки физкультуры в школе. Большинство детей сидели на низких скамеечках вдоль стен в разных частях зала. В одном конце несколько пар мальчиков в боксёрских перчатках с увлечением мутузили друг друга. Рядом боролись, причём не только мальчики, но и девочки. В углу лежала штанга, возле неё собирался с духом какой-то крепыш. Он бросал на штангу взгляды, полные такой скрытой ярости и энергии, будто собирался поднять её одной только силой воли, без помощи рук. Среди детей не было заметно ни одного перекормленного родителями и обременённого ранней полнотой. Всем процессом руководили несколько мужчин. Чувствовалось, что они обладают непререкаемым авторитетом, отдаваемые ими короткие команды выполнялись беспрекословно.
В зале с противоположной стороны вестибюля занимались девочки. Они по команде изгибали спину и поднимали ногу едва ли не выше головы, держась рукой, в зависимости от роста, за одну из двух длинных перекладин, укреплённых одна над другой вдоль стены. В своих одинаковых трико все девочки были похожи друг на друга, кроме одной, самой нескладной. Ей упражнения давались с явным трудом, но над её стараниями никто из детей не смеялся.
Дёргая наугад все двери подряд, мы с Вадимом заглянули сначала в чулан, заставленный вёдрами и швабрами, затем в помещение, когда-то бывшее кинобудкой, и, наконец, в комнату с шахматистами. Судя по тому, что на столах стояли часы, а ходы записывались, в ней проходил турнир. Шахматисты были всех возрастов ― «от пионеров до пенсионеров». Царила обманчивая тишина. Обманчивая ― потому, что по накалу страстей вряд ли какая игра или спортивное соревнование сравнятся с шахматами. Шахматы это интеллектуальная игра, по этой причине проигрыш партии зачастую воспринимается очень болезненно ― мужчина не может допустить малейших сомнений по поводу его умственных способностей. В студенческие годы я сам увлекался шахматами, участвовал в турнирах и по себе знаю, как после проигранной партии нестерпимо, до дрожания рук, хочется нагрубить, нахамить партнёру, а то и поставить счастливому победителю на лоб печать ладьёй! Любопытно, конечно, было бы узнать, что на Острове говорят матёрые мужики, обидно проиграв третьекласснику, но для этого пришлось бы дожидаться конца партий.
Вестибюль постепенно наполнялся людьми, пришедшими на вечер чтения вслух. Мы перекинулись несколькими словами с Найдёновым. Здороваясь, он сначала оглядел меня с головы до ног, потом «стрельнул» взглядом из-под нависших надбровий прямо в глаза. Мне опять потребовалось совершить усилие, чтобы удержаться на «горизонте событий» под притяжением «чёрных дыр» ― зрачков Найдёнова. Между тем с его лица исчезла обычная мрачноватость. Что-то в его облике изменилось. Нет, все суровые складки на лбу и между носом и плотно сжатыми губами остались на своих местах, разве что слегка приподнялись вечно нахмуренные брови или немного выпрямились опущенные вниз уголки рта. Но теперь Найдёнов смотрел на меня с явным удовлетворением, чуть ли не с симпатией. На Вадима при этом он почти не обратил внимания.
Замысел директора уже перестал быть для меня загадкой. Найдёнов, задержав на Острове московских хозяев рыбозавода, рассчитывал пробудить в нас или, по крайней мере, во мне «социальную ответственность бизнеса», к которой он безуспешно взывал вчера, во время переговоров на заводе. Вероятно, он с самого начала определил, что из нас двоих именно я являюсь «слабым звеном». Не ясно только, с чего это он решил, что я буду содержать Остров за свой счёт? Я, конечно, сочувствую проблемам островитян, да и люди они симпатичные, но с какой стати я стану действовать вопреки своим собственным экономическим интересам? Вадим прав: завод должен умереть! Так что Найдёнов зря затеял свою интригу, ничего у него не выйдет.
Тут директора отозвали в сторону несколько мужчин, и они стали обсуждать какие-то свои проблемы. Чуть подождав, ко мне подошла Полина. Она сдержала своё обещание ― договорилась с кем надо, и завтра мы с ней сможем посетить береговую батарею, ту самую, что я заметил утром, поднимаясь на вулкан. Сообщив об этом, Полина поспешила скрыться за колонной ― она явно избегала возможных вопросов со стороны Найдёнова, да ещё в моём присутствии.
Вадим опять не проявил никакого интереса к её предложению. Вынужденная задержка на Острове его явно тяготила, он мог думать и говорить только о возвращении в Москву. Любые разговоры, связанные с Островом и жизнью островитян вызывали у него брезгливую гримасу. Вывести его из хандры мог только приход судна, обещанного Найдёновым.
Вместе со всеми мы с Вадимом прошли в актовый зал, заставленный стульями со следами неоднократных ремонтов и разномастными лавками и табуретками. Зал был совсем небольшой и заканчивался крохотной сценой. Он освещался подвешенной под потолком керосиновой лампой с отражателем, на сцене стоял стол, на котором была ещё одна лампа.
Подошли ребята из спортивных секций, зал почти заполнился. На сцену поднялась Полина, она была одной из лучших чтиц, и этим вечером была её очередь. Родители уняли своих детей, и началось чтение.
Я сразу узнал ту главу из «Поднятой целины», в которой рассказывается, как Макар Нагульнов с дедом Щукарём слушали по ночам петушиную перекличку. Я во всех подробностях помнил сюжет, но великая проза всё равно захватила меня. В полутёмном зале негромкие слова, долетающие со сцены, магическим образом воздействовали на сознание. Стоило закрыть глаза, и начиналось «кино». Передо мной возникали памятные по советскому кинофильму образы Нагульнова и чудаковатого деда. Причём Нагульнов явно позаимствовал некоторые свои внешние черты у такого же «защитника прав угнетённых» — директора рыбозавода. Я плыл в душной южной ночи, ощущая кожей чуть заметное дуновение тёплого ветерка, видел в окне хаты жёлтое пятнышко света, окружённое угольной темнотой. В этом притихшем зале кукарекали петухи, пахло степными травами и становились реальностью никогда не существовавшие люди.
Полина читала негромко, почти без нажима, делая только лёгкое ударение на ключевых словах. Вместе с тем она очень хорошо передавала конструкцию фраз, выделяя голосом все знаки препинания. Она не старалась подражать своеобразному южнорусскому говору, в её устах он звучал естественно, как будто она сама была по рождению казачкой.
Народ слушал молча, стараясь не скрипеть стульями. Усталые лица людей просветлели, книга пробудила в них те же добрые чувства, что владели мной — сопереживание героям, их мыслям и поступкам, наслаждение звучностью и образным строем родной речи. Я вместе со всеми проживал чужую жизнь как свою собственную. Нельзя было не испытывать восхищения поразительным мастерством автора, сумевшим вызвать у нас эти чувства и заставившим переживать вымышленные события так, словно они случились на самом деле.
Даже маленькие дети, которых, казалось, было невозможно угомонить, сосредоточенно слушали, раскрыв рты. Чтение книг было для них «сериалом», который они воспринимали с такой же степенью погружения в сюжет, что и дети на материке, бурно реагирующие на похождения героев американских мультфильмов.
Недалеко от меня сидела незнакомая молодая женщина. Слегка прищурившись, смотрела она на сцену. Её лицо светилось чуть заметной улыбкой, так поразившей мир на картине Леонардо.
Глава 7
Третий день на Острове начался для меня рано ― я проснулся, когда дети Клавдии ещё спали, только сама она копошилась на кухне. Вставать с постели не хотелось. Я перевернулся на живот и решил было и дальше давить головой подушку, но тут вспомнил о сегодняшнем походе на артиллерийскую батарею, и остатки сна сразу куда-то отлетели. Меня мигом сдуло с постели… Давно уже я так не радовался утру. Мало того, что экскурсия обещала быть интересной, так впереди ещё ждала встреча с симпатичной мне девушкой.
К тому моменту, когда пришла Полина, я уже собрался, осталось только надеть резиновые сапоги. Мы пошли к батарее не той дорогой, что вчера, не вдоль моря, а прямиком в гору. Тропа оказалась довольно крутой, даже я со своей тренированной дыхалкой был вынужден перейти на режим экономного расходования сил. Несмотря на это, моё сердце очень скоро заставило вспомнить о своём существовании: оно, как кулаком в дверь, стало стучать в грудину, требуя прекратить над ним издеваться. Ноги тоже не замедлили присоединиться к этому протесту. Не спасала и постоянная велосипедная практика: сейчас в ногах ныли и болели совсем другие мышцы, не те, что при езде на велосипеде.
Тем более удивительно ― и чувствительно для моего мужского самолюбия! ― было видеть, что моя спутница поднималась без видимого напряжения. Она с изяществом прирождённой горянки ступала с камня на камень, периодически оборачиваясь, чтобы оценить моё состояние. Но я думал только об одном: сколько там ещё осталось?! Полина поднималась вверх, как горная козочка, я же полз, как жук по склону.
Уф-ф, наконец-то забрались! А однако, моя спутница всё-таки раскраснелась и запыхалась… Ну, прямо гора с плеч! А то я весь испереживался, что опять перед ней опозорюсь. Не хочу, чтобы Полина приняла меня за московского интеллигента, не способного выдержать девчачьи ― по меркам Острова ― физические нагрузки. Стараясь говорить медленно, с паузами, чтобы не выдать прерывистого дыхания, я сказал Полине, что первый раз в жизни встречаю такую лёгкую на подъём барышню. Но она проигнорировала мой комплимент:
― Я привыкла. В детстве мы с друзьями чуть ли не каждый день забирались на окрестные холмы. На высоте гораздо интереснее, чем в посёлке. Тут и звуки другие, и восприятие мира меняется. Как будто попадаешь в иную реальность, которая слабо связана с той жизнью, которая остаётся внизу.
Полина неожиданно улыбнулась, причём весело, даже озорно:
― А знаете, для чего мы поднимались на холм? Зачастую только для того, чтобы спуститься с него. Но не шагом, а бегом! Вы никогда не пробовали бежать вниз по крутой тропинке?
В этот момент я не слушал её. Меня поразило, как улыбка преобразила её лицо. Из серьёзной, начитанной девушки, у которой время от времени в голосе проявляются назидательные учительские интонации, Полина враз превратилась в молоденькую, по сути, девчонку, ещё вчера бегавшую в коротеньком платьице по местным холмам. Оказывается, эта учительница умеет так мило улыбаться! Я знаю женщин, которые многое отдали бы за это умение: естественная, обаятельная и светлая улыбка красит лицо куда лучше любой косметики.
Мой учитель жизни Аскольд Иванович сравнивал обычный женский стиль поведения со стратегией финансовой пирамиды: в обоих случаях цель — завлечь, но не дать. Ему можно верить: он ни разу не был женат и потерял все свои деньги в «МММ». Но в отношении Полины он не прав. Во всяком случае, меня она завлекать не пытается. К сожалению…
По причине этих мыслей я даже не расслышал вопрос, и Полине пришлось его повторить:
― Сергей Николаевич, очнитесь! Вам приходилось хоть раз в жизни во весь дух мчаться с горы?
Я подумал, что вряд ли могу сослаться на свой вчерашний опыт, и ответил отрицательно
― Ощущение, я Вам скажу, потрясающее. Представьте себе: бежишь и на каждом шаге в буквальном смысле проваливаешься куда-то вниз, на короткий, но ощутимый миг тебя охватывает чувство свободного падения. Ветер со страшной силой свистит в ушах, окружающие предметы мелькают столь стремительно, что не успеваешь зафиксировать их в своём сознании, соседние холмы подпрыгивают при каждом ударе ногой о землю. В животе что-то щекочет ― то ли от страха, то ли организм таким образом сигнализирует о потере устойчивости. ― Полина опять улыбнулась каким-то своим воспоминаниям. ― Иной раз ноги не успевали за телом, тело опережало. Бежишь и больше всего боишься не успеть подставить под себя ногу на очередном шаге, такая вот скорость. Некоторые наши ребята падали и получали ушибы, но других это всё равно не останавливало.
― А родители не пытались вам запретить подобные развлечения?
― Пытались, конечно, но бесполезно. Дело доходило до скандалов, родители таскали мальчиков за уши, да и другое место, предназначенное для наказаний, у них тоже страдало. Каждого из нас хотя бы раз заставляли давать торжественное обещание больше так не поступать. Но как можно устоять, когда все бегут, и мальчики, и даже девочки? В такой ситуации перестают действовать подневольные обязательства, потому что если ты не присоединишься к своим товарищам, вся поселковая ребятня сочтёт тебя трусишкой. ― Полина взглянула на меня, как бы спрашивая: «Вы, конечно, меня понимаете?». Причём весь её вид говорил о том, что она не ожидала от меня никакого другого ответа, кроме утвердительного. ― А это для ребёнка гораздо хуже нарушенного обещания, тем более, данного под давлением взрослых.
Полина говорила с убеждённостью, которая могла проистекать только из серьёзных размышлений. Но моя натура заядлого полемиста не могла успокоиться:
― Все мы были детьми и потому прекрасно понимаем, что неписаные правила детского сообщества отличаются от законов взрослого мира. Однако неужели Вы, будучи педагогом, поощряете подобное поведение детей?
― Теперь, повзрослев, я пришла к выводу, что ситуация не столь однозначна. С одной стороны, как не понять родителей, которые запрещают своим детям рискованные игры? Но одновременно я уверена, нельзя ограждать детей от всякого риска, растить их в тепличных условиях. Может, это не самая удачная аналогия, но, согласитесь, тепличные овощи никогда не сравнятся по вкусу и качеству с выращенными в естественных условиях. Как иначе, если не в подобных ситуациях, можно воспитать у ребёнка смелость, силу духа, твёрдость характера, умение противостоять трудным обстоятельствам? Если мальчик в детстве не набьёт себе шишек, не оцарапает коленки, не заработает синяков, не пересилит искушения предать своих товарищей ради собственного спасения, что тогда из него сделает мужчину? А у нас и девочки мало чем отличаются от мальчиков.
К этому времени я уже созрел для того, чтобы безоговорочно поверить в последнее утверждение.
― И сейчас, я знаю, наши дети играют в те же рискованные игры, они переняли их у нас. И родители точно так же воюют с ними. Но я лично ограничиваюсь тем, что призываю ребят не рисковать слишком сильно.
Битому неймётся! Подтверждением этой старой истины явился мой следующий вопрос:
― А мы сможем на обратном пути от батареи, при спуске, испытать те самые ощущения, которые Вы так красочно описали?
― Нет, не получится. Во-первых, нужна сухая и твёрдая почва, а сейчас после дождей она влажная и скользкая. А кроме того, и обувь необходима соответствующая, лучше всего кроссовки. Во всяком случае, резиновые сапоги исключены. — Тут Полина, видно, вспомнив мой вчерашний «фристайл», слегка улыбнулась, но только одними глазами. — Приезжайте к нам весной, тогда и побегаем с горы.
Она мечтательно посмотрела куда-то вдаль.
― Когда сходит снег у нас тут такое начинается! Всё цветёт и благоухает. Весной невозможно не влюбиться в наш остров... Я кажусь Вам смешной?
Чёрт! Опять я не уследил, и моя физиономия расплылась в умильной, а потому глуповатой, улыбке. Всё-таки я слабый мужчина — не могу устоять перед обаянием приятных женщин, а Полина, безусловно, относится к их числу.
Мы подошли к батарее. Те бетонные плиты, что я видел вчера, оказались невысоким парапетом, за которым находилась площадка с круглой башней, покрытой бронёй. Размеры башни впечатляли, высота её была выше человеческого роста. Из неё торчали два орудийных ствола. Немудрено, что я вчера заметил парапет, только приблизившись к нему — местоположение батареи было хорошо продумано. Она располагалась в ложбине, открытой к морю, и была хорошо вписана в рельеф местности. Корабль, идущий вдоль острова, не смог бы обнаружить батарею до того, как она откроет по нему огонь.
Полуразрушенные ступеньки вели вниз, к входу на батарею. Полина подняла лежащую на последней ступеньке здоровенную железяку и несколько раз что есть силы ударила ею по массивной металлической двери. Грохот ушёл куда-то под землю. Спустя некоторое время изнутри загремели запоры, и дверь отворилась. Я непроизвольно отшатнулся ― подземелье «выдохнуло» на меня волну холодного воздуха с отчётливым запахом сырости.
После яркого дневного света глаза не сразу свыклись с темнотой, нарушаемой только светом керосиновой лампы. Её держал в приподнятой руке мужчина, открывший нам дверь. Лампа слегка покачивалась, и в такт её движениям то свет прогонял тень со стены, то тень поглощала свет.
Мужчина представился:
— Валеев... Дамир.
Моя рука утонула в его ладони. Среди моих высокорослых знакомых мало кто не пользовался этим обстоятельством, почти все с торжествующей ухмылкой сжимали мою ладонь с максимальной силой, демонстрируя таким образом своё физическое превосходство. Валеев просто пожал мне руку.
Перед тем как он повёл нас вглубь горы, я успел его разглядеть. Валеев относился к классическому типу высоких поджарых мужчин. Такие сухощавые, жилистые мужчины отличаются огромной физической силой и часто превосходят в этом отношении дряблых здоровяков. Весь их вид излучает скрытую мощь, но внешне она проявляется не в широкой груди и покатости плеч, а в длинных мускулистых руках с широкими клешнями-ладонями. Узким лицом, прямым носом и тонкими губами Валеев напоминал древнего степняка-кочевника. Вот только неулыбчивость у него была сугубо местного, островного происхождения. Он был ещё не стар, но характерная для темноволосых ранняя седина увеличивала субъективное восприятие его возраста на добрый десяток лет.
― Полина просила показать Вам батарею… Пойдёмте.
Со слов Полины я уже знал, что батарея была оставлена военными в начале девяностых годов. Постепенно она стала разрушаться, отдельные помещения затапливались грунтовыми и поверхностными водами. Во влажной атмосфере механизмы и оборудование постепенно приходили в негодность. Тогда островитяне решили привести батарейное хозяйство в порядок. С тех пор они сами, без помощи военных следили за исправностью механизмов и поддерживали их в работоспособном состоянии. Валеев, имеющий флотский опыт, был здесь за старшего. Наш приход явно оторвал его от дела, но внешне он никак не проявил свою досаду.
Никогда бы не подумал, что для стрельбы из пушек по кораблям требуется такая сложная инфраструктура. Под одиноко торчащей на склоне горы орудийной башней был врыт в грунт двухэтажный бункер со снарядным и зарядным погребами, мастерскими, жилыми помещениями и даже душевой. Помещения бункера двумя кольцами, внутренним и внешним, охватывали металлический барабан, который поворачивался вместе с орудийной башней. Листы на барабане чисто по-флотски скреплялись огромными заклёпками, а не сваркой. По всему каземату тянулись голубые вентиляционные короба, зелёные водопроводы, красные, покрытые снаружи тепловой изоляцией, трубы системы отопления. И всё это на фоне переплетающихся электрических кабелей. Вся работа батареи, начиная от снятия снаряда со стеллажа, оснащения его зарядом и заканчивая подачей в ствол пушки и выстрелом, была механизирована.
На внешнем кольце минус первого этажа стояли двухярусные койки для отдыха личного состава. Чтобы попасть на минус второй этаж, пришлось протискиваться через люк в бронированном полу и спускаться, цепляясь за скобы, вмурованные в бетон. Внизу, кроме прочих помещений, находилась компрессорная, вырабатывающая сжатый воздух. Без него было никак нельзя ― он был нужен для пневмоприводов механизмов и продувки орудийных стволов после выстрела, иначе пороховые газы заполнят весь бункер.
К моему удивлению, батарея не заканчивалась минус вторым этажом. В полу оказался ещё один люк, столь же тесный, что и первый. По глубокой вертикальной шахте мы спустились в подземный коридор со сводчатым потолком, на военном языке ― потерну. Вверх по склону потерна вела к командному пункту, на котором в военное время должны располагаться приборы, вычисляющие координаты цели для стрельбы. В обратную сторону потерна выводила к дизель-электрической станции, снабжающей батарею электроэнергией. Мы двинулись к станции.
Керосиновая лампа Валеева светила только на несколько метров вперёд и назад, дальше была непроглядная тьма. Потерна шла от батарейного блока к силовому не напрямую, а изгибами. Это было сделано для облегчения обороны, чтобы исключить для противника возможность простреливать коридор по всей длине. Я не доставал головой до свода в самой высокой его части, но Валееву пришлось пригибаться.
Уже поднимаясь из потерны, хватаясь руками за скобы и глядя вверх, чтобы не въехать головой в сапоги Валеева, я почувствовал сильный запах краски. На минус первом этаже силовой станции несколько подростков подкрашивали трубопроводы, а открытых дверей было недостаточно для нормальной вентиляции. Сама же станция представляла собой такой же двухэтажный каземат, что и под башней. Отдельно, в большом резервуаре под землёй, ещё с советских времён хранился запас дизельного топлива.
― Ну, вот и всё, ― сказал Валеев. ― Идти на командный пункт не имеет смысла, там сейчас ничего нет.
Полина решила остаться на батарее и помочь ребятам-малярам. Я хотел было пристроиться рядом с ней, но Валеев меня остановил:
― Нет, это требует квалификации, потому что надо экономить краску. Если хотите помочь, я могу предложить другую работу.
При этих словах мальчишки захихикали, а Полина бросила на меня тревожный взгляд, словно хотела о чём-то предупредить.
Я понял, что мне следует изобразить сдержанный энтузиазм. Валеев открыл одну из дверей. Вниз вели ступеньки, но спускаться было некуда ― почти у порога плескалась вода.
― Не уследили, вот и затопило. Вы бы здорово нам помогли, если бы вычерпали отсюда воду. ― И Валеев кивнул на ведро, стоящее рядом с дверью.
Я прикинул размеры помещения и примерную глубину. В ведро входит литров восемь-девять… В общем, как ни дели кубометры на литры, а цифра всё равно получается трёхзначная. Похоже, меня просто хотят проверить… Конечно, можно отказаться. Но в этом случае я окончательно потеряю шансы на симпатию со стороны некоторых островитянок. Да и островитян, впрочем, тоже. Что-то мне не хочется уезжать с Острова, оставив о себе не лучшее впечатление… Ладно, почему бы и не поработать немного физически. Однако надо намекнуть Валееву, что понимаю его хитрость, а то он будет считать меня полным лохом.
― А если я до обеда не успею?
Мой вопрос не вызвал у Валеева никаких эмоций. Он равнодушно посмотрел на меня и спокойно ответил:
― Ничего, Вы хотя бы начните. Надо же когда-нибудь начинать.
Против такой постановки задачи было нечего возразить. Я скинул плащ и ватник и принялся за дело. Зачерпнув ведром воду, я выходил из каземата силовой станции, поднимался по ступенькам и выливал воду на изумрудную траву. Потом снова спускался в каземат, периферийным зрением ловя на себе весёлые взгляды мальчишек.
Я старался придать своей работе монотонный ритм, избегая частых остановок, но и не допуская рывков, лишь периодически меняя руки, чтобы не «подорвать» поясницу. Я прекрасно осознавал абсурдность ситуации. Стремительность событий только усиливала ощущение нелепости происходящего. Каким-то непостижимым образом я всего-то за несколько дней из миллионера средней руки, управляющего немалым предприятием, и строгого босса сотен сотрудников превратился в бомжеватого по виду субъекта, выполняющего бессмысленное задание человека, которого едва успел рассмотреть в полумраке подземелья. Разве мог я ещё несколько дней назад представить, что буду вычерпывать ведром воду из бездонного колодца на далёком острове, забытом Богом и людьми?
Моего учителя физики звали Борис Константинович. Свои грозные послания в наши дневники, адресованные родителям, он подписывал «Б.К.», за что ожидаемо получил прозвище «Букашка». В подобных случаях Букашка с назиданием произносил: «Бог ― это случайность». События последних дней казались мне чередой таких случайностей, большей частью нелепых и курьёзных. Они присутствовали в моём сознании россыпью эпизодов, никак не связываясь в единую смысловую цепь. Уроки старого учителя, однако, не прошли даром. Они заставляли искать в событиях некую логику: следствия всегда имеют причину. Эта объективная логика прокладывала себе дорогу через нагромождение странных и анекдотичных ситуаций, просто я до сих пор её пока не обнаружил. В нечаянной игре случая таилась определённая закономерность, надо только её выявить и понять. Так что, тут есть над чем поразмышлять…
Вот с такими мыслями я и таскал ведром воду из подземелья, сам себе удивляясь. Но самым удивительным было другое: я знал, что таскать не перестану.
Поглощённый в свои раздумья, я не заметил, когда в бункере силовой станции опять появился Валеев. Он с минуту косился на меня, перебрасываясь словами с ребятами, потом произнёс:
― Ты вот что… Брось это дело. В электрике кумекаешь?
― Кумекаю маленько.
― Пойдём со мной, поможешь.
Должно быть, я прошёл проверку ― Валеев не производил впечатления человека, запросто переходящего на «ты». Оставшуюся часть дня мы с ним «прозванивали» провода, зачищали окислившиеся от сырости контакты, разбирались с фазами в электрощитах. Эти занятия требовали внимания и сообразительности, и я скоро перестал размышлять о Боге и случайности.
Ничто так не сближает людей, как совместная работа. Мой напарник оказался не таким уж молчуном, каким показался поначалу. Постепенно я вытянул из него его биографию. Родом он, как и большинство островитян, с материка. Был призван на флот, уволился в звании главного старшины. Приехал на Безымянный подзаработать на время путины, да так и остался. Женился, но неудачно ― жена оказалась с норовом, и дело закончилось разводом. Через несколько лет она, устав от местной специфики, уехала вместе с ребёнком с Острова. С тех пор старшина жил один, работал на рыбозаводе.
Ещё до моих ходок с ведром в безуспешных попытках понизить уровень грунтовых вод, меня томил один вопрос: почему и зачем жители острова вбухивают немалые трудовые и материальные ресурсы в реанимацию батарейного хозяйства? Им что, больше заняться нечем? Для них это вроде игры в «Зарницу»? По натуре я человек любознательный, если мне что-то непонятно, то у меня возникает чувство внутреннего дискомфорта. А эта ситуация до того поражала своей необычностью, что было совершенно невозможно удержаться от вопросов.
― Дамир, а как получилось, что островитяне стали делать то, чем должны заниматься военные?
― Военные после распада Союза исчезли внезапно, в один миг. У государства не стало денег на их содержание на острове. Мы поначалу находились как в трансе, ничего не могли понять. Тем более, что и связи с материком ослабли. Когда увидели, что маразм в стране крепчает и конца этому не видно, решили брать дело в свои руки. Ведь нельзя допустить гибель батареи, иначе остров лишается защиты. Сунулись было по инстанциям, но быстро поняли, что никого наши проблемы не интересуют. Бюрократы в кабинетах уверяли, что Безымянному ничего не угрожает, ведь мы дружим теперь со всеми странами. Они решали какие-то свои вопросы, а наша судьба, будущее Острова, и уж, тем более, состояние двух наших пушек их совершенно не волновали. Тогда и постановили боеготовность батареи поддерживать всем миром. С тех пор многие проводят здесь всё свободное от работы время.
― Рабочих рук, я полагаю, хватает, но ведь нужны ещё и материальные ресурсы?
― Наш директор, Тимофеич, помогает, чем может. Без него батареи давно бы уже не было.
Ответы старшины объясняли далеко не всё.
― Послушай, Дамир, а какой смысл восстанавливать батарею? Ведь военные не дураки. Раз они её бросили, значит, она потеряла для них значение?
Судя по всему, мой вопрос попал не в бровь, а в глаз. Валеев не спешил отвечать. Он надолго замолчал. Однако, когда я решил было, что не дождусь ответа, он, не отвлекаясь от своей работы, вдруг заговорил, время от времени бросая на меня короткие взгляды:
― В каком-то смысле ты прав. Ствольная артиллерия, конечно, сильно уступает ракетным системам по своим возможностям. Поэтому с появлением ракетного оружия артиллерия стала терять своё значение для обороны островов и побережья. Но наша батарея стояла на боевом дежурстве вплоть до распада Советского Союза, и её, обрати внимание, не бросили, а законсервировали.
Тут я задал вопрос, который может возникнуть только у штатского экономиста:
― Может, военные хотели в перспективе водить по батарее экскурсии и зарабатывать на этом?
― Оружие не палатка на рынке, государство вручает его военным не для извлечения дохода. — Произнося эту фразу, Валеев не смог скрыть некоторого раздражения. — Дело в другом: защищать наш маленький остров с помощью ракетного оружия не рационально с военной точки зрения. Остров, впрочем, и сам себя защищает ― из-за скал, мелей и водорослей к берегу не могут приблизиться даже маломерные суда. Единственная возможность ― бухта у посёлка. А для контроля входа в бухту и прилегающей акватории вполне достаточно двух наших пушек. Поэтому батарея до сих пор сохраняет военное значение.
― Но смогут ли две пушки противостоять крупному боевому кораблю?
― Смогут. Батарею не так уж легко уничтожить, что с моря, что с воздуха. Башенная броня и стены казематов выдержат прямое попадание снаряда калибром до трёхсот миллиметров и бомбы весом в тонну. А ведь надо ещё и попасть! При этом не забывай, что нашим пушкам достаточно нескольких залпов, чтобы вывести из строя любое судно. Так что, капитан вражеского корабля десять раз подумает, прежде чем связываться с нашей батареей.
Я украдкой скосил глаза в сторону Валеева. Свет лампы падал со спины и сбоку. Из-за этого черты его лица — слегка впалые щёки, прямой нос, глубокие носогубные складки проявлялись наиболее рельефно. Тень Валеева на стене была лишена таких деталей, и потому казалась ещё более суровой и мрачной, чем он сам. Она сосредоточенно копалась в недрах тени электрического щита.
И всё-таки сомнения у меня оставались.
― О каких вражеских кораблях ты говоришь? Ведь армия ушла с Острова не просто так, а по причине изменившейся политической ситуации. Раньше мы противостояли «мировому империализму», но сейчас-то мы ни с кем воевать не собираемся. Бывшие потенциальные противники теперь стали нашими партнёрами. С кем вы собираетесь воевать?
Дамир задумался. Я вообще заметил, что он не торопится с ответом даже тогда, когда он для него очевиден. Но зато, начиная говорить, он уже не ищет слова и не делает долгих пауз.
— Нынешняя власть живёт настоящим и не думает о будущем. Однако страна продолжает неуклонно деградировать во всех отношениях — моральном, интеллектуальном, технологическом и, как следствие, военном, а «партнёры», наоборот, увеличивают свой отрыв. Поэтому существует очень большая вероятность того, что со временем они предъявят свои права на наши ресурсы и территории. Конечно, исключительно ради торжества демократии и прав человека.
— Но власти, наверное, готовятся предпринимать какие-то меры в этом случае.
— А если нет? Да и вообще, нет никакого желания разгадывать «полёт мысли» этих чудаков в кабинетах. Потом они, конечно, спохватятся.
― Ты их считаешь чудаками?
— А сегодня какой день?
Я удивился неожиданному вопросу.
— Воскресенье.
― По воскресеньям я матом не ругаюсь.
― А-а, тогда понятно. Ну, спохватятся бюрократы, а дальше что?
― Вот тут и окажется, что уже всё готово для обороны острова. Не сошлёшься на отсутствие возможности, и армии придётся волей-неволей защищать Безымянный. Надо лишь установить на командном пункте приборы для целеуказания и вернуть на батарею военных. Мы этим бюрократам скажем: «Вы там, наверху, только не предавайте нас, а мы своё дело сделаем». Снарядов нам надолго хватит.
Логика островитян стала мне понятнее. Поначалу я думал, что они живут в каком-то придуманном мире, не в силах принять произошедшие изменения, и батарея для них ― то немногое, что ещё связывает их с прошлым. Однако они мыслили вполне рационально, с учётом той ситуации, в которой очутились после развала Союза.
― А если государство всё-таки заведомо решило пожертвовать Островом? Вы уверены, что в случае возникновения какого-нибудь конфликта армия собирается защищать Безымянный?
Валеев не обернулся ко мне, я не видел его лица, но по тому, как он наклонил голову и напряг спину, я понял, что мой вопрос был для него неприятен.
― Армия, может, и не собирается. А мы собираемся.
― А есть ли смысл?
― О каком смысле ты говоришь?! ― Тут старшина обернулся и посмотрел на меня круглыми глазами. Мой вопрос не то, чтобы удивил, а просто ошарашил его. ― Ведь это наша земля!
— Но против вас будут и флот, и авиация, и вертолёты с десантом. Вряд ли вам удастся всех победить.
— Победим или нет, этого заранее знать нельзя. Но в любом случае свой остров будем защищать до последних сил. Тут и обсуждать нечего, потому что какая этому может быть альтернатива? Не сдаваться же? ― И старшина посмотрел на меня так, словно он произнёс решающий аргумент.
― У вас все так думают?
― Все. ― Дамир ответил сразу, отрывисто, без малейшей паузы и настолько категоричным тоном, что я не усомнился в абсолютной искренности его ответа: он действительно был в этом убеждён. ― Мы тут все негодяи.
― Это как это?! — Только и смог я воскликнуть, аж открыв рот от неожиданности.
― Ну, теперь же принято считать патриотизм последним прибежищем негодяев. Или ты с этим не согласен?
Он посмотрел на меня с усмешкой. Они тут что, всех москвичей считают подонками?
― Не согласен. Только отъявленные негодяи и могут так думать и говорить.
Решительность Валеева не была напускной бравадой. На Острове жили серьёзные люди, хорошо представляющие своё положение. Обдумывая состоявшийся разговор, я пытался представить себя одним из островитян и проникнуться их отношением к своей малой родине. Это понятие, в значительной степени неопределённое и размытое для нас, жителей больших городов, для островитян имело вполне конкретное содержание. Их малой родиной был Остров ― клочок суши от одного скалистого берега до другого. А вокруг ― враждебный океан, и оттуда неожиданно в любой момент может возникнуть реальная угроза, а помощи от большой Родины можешь и не дождаться. И что им в таком случае останется делать? Только одно ― защищать всеми силами свою малую родину, а заодно, и большую. Впрочем, в этом не было ничего нового. Так испокон веков понимали свою миссию русские люди, селившиеся по окраинам огромного государства.
…Обратно к посёлку мы спускались, когда солнце уже приготовилось нырнуть в море до завтрашнего утра. Полина с ребятами шла впереди, мы со старшиной чуть отстали. Я мысленно вспоминал ту работу, которую проделали с Дамиром на батарее, и испытывал приятное чувство удовлетворения: человек всегда испытывает это чувство, если знает, что день прошёл не зря.
― Дней через пять проверим боеготовность, ― рассуждал по дороге Дамир. ― Запустим дизель-генератор, все механизмы проверим. Насосами откачаем воду.
Я сделал вид, что последние слова не имели ко мне никакого отношения. Старшина продолжал:
― И истратим на благое дело с десяток снарядов.
― Что, будете стрелять из пушек?!
― Конечно. Иначе, какая же это проверка боеготовности?
Не-ет, я не должен пропустить такое событие!
― А можно мне тоже принять участие?
― Почему же нет, будем только рады. Штатная численность батарейного расчёта не маленькая, лишний человек не помешает. Тем более, ты в электрике разбираешься.
― Я ещё и в механике разбираюсь!
Дамир на ходу скосил на меня глаза, лишь слегка повернув при этом голову. Уголки его губ немного дёрнулись, вероятно, это означало у него улыбку. Я поймал себя на том, что мне было не всё равно, что он обо мне думает.
Какое-то время мы шли молча.
— У нас тут нет границ, есть только горизонты. Вон, видишь горизонт? — Валеев показал рукой в сторону океана. — А знаешь, что за ним?
— Что?
— Следующий горизонт.
― Послушай, Дамир, а ты не боишься, что служа государству, причём даже против его воли, ты к концу жизни останешься ни с чем? Вот ты свою молодость уже отдал Родине. А что она тебе дала взамен?
― А почему она должна что-то дать? Родина ― как мать. Мать родила и воспитала тебя. За одно это сын обязан о ней заботиться, и всё равно никогда с ней не расплатится. Разве свою мать ты любишь за то, что она богатая и осыпает тебя подарками? Ты же не поменяешь старую и больную мать на молодую и здоровую?
― Некоторые меняют.
Валеев взглянул на меня с некоторым удивлением. Мне показалось, он не сразу сообразил, что я имею в виду.
― Эти «некоторые» мне ни разу в жизни не попадались, мне их не понять. Да и не жалко, пусть уезжают, от них всё равно никакой пользы здесь не будет. Мы не удержим страну, если не будем исповедовать принцип: ты должен отдать Родине всё, а она даст тебе то, что сможет.
Впереди Полина о чём-то весело переговаривалась с мальчиками. Рядом с подростками она выглядела их сверстницей, воспринимающей окружающий мир с таким же восторгом и оптимизмом.
Между тем океан уже поглотил часть солнечного диска. Внизу, в посёлке, наступили сумерки. Только вершины холмов всё ещё были ярко освещены и выглядели как солнечные полянки посреди сумрачного леса.
Глава 8
Да, назвался груздем ― полезай в кузов. В том смысле, что, попав на Остров, проникаешься местной психологией, и сам начинаешь думать и действовать, как островитянин. Я в очередной раз убедился в этом, когда после ужина меня неудержимо повлекло в направлении к единственному на Острове «очагу культуры» ― клубу. Полина права: в отсутствие телевизионной «развлекухи» люди тянутся друг к другу, к взаимному общению. Поэтому клуб действовал на местных жителей, как пресловутый магнит на железные опилки. Теперь одной из таких «опилок» стал и я.
По единственной улице посёлка по-хозяйски гулял очень сильный ветер. Временами он усиливался до такой степени, что не дотягивал до статуса урагана разве что самую малость. Свою бурную деятельность ветер сопровождал нескончаемой песней. Он пел сразу на несколько голосов, от глуховатого баритона до пронзительного свиста. При порывах звук усиливался, так что даже возникало непроизвольное желание защитить барабанные перепонки, как при ударном припеве на рок-концерте. При этом вёл себя ветер совершенно разнузданно, как пьяный распутник. Бесстыдник так и норовил сорвать зелёные покровы с деревьев и оголить их стволы. Деревья сопротивлялись изо всех сил и возмущённо шумели. Больше всего греховодник досаждал самым молоденьким. Их голос звучал не сердито, как у взрослых, а жалобно, на более высокой ноте. В порыве дурной страсти ветер наклонял их верхушки, тонкие стволы изгибались, казалось, ещё чуть-чуть, и юные деревца не выдержат натиска, уступят настойчивому воздыхателю. Однако, несмотря на видимое неравенство сил, они всё-таки не поддавались, и все надежды пылкого гуляки на то, что ему хоть что-нибудь «обломится», были напрасными.
За свистом ветра, шумом деревьев, рокотом прибоя не было слышно ничего, что выдавало бы присутствие людей. Даже поселковые собаки не лаяли ― а какой смысл? Всё равно их гавканье сдует и унесёт ветром, и хозяева не оценят стараний.
Однако в какой-то момент через какофонию природных звуков пробились человеческие голоса. Я ещё успел подумать: «Ну вот, уже и голоса стал слышать! Через пару дней начну сам с собой разговаривать». Однако голоса не исчезли. Более того, они слились во вполне различимую мелодию ― это была не просто речь, а пение, доносившееся со стороны клуба. Заинтригованный, я резко ускорил шаг и влетел в холл, едва не сбив с ног застрявшую в тамбуре древнюю старушку.
― Пожалей бабку, милок! ― Засмеялась старушка и, прищурившись, почти зажмурив подслеповатые глаза, вперилась в моё лицо, поводя при этом головой из стороны в сторону в надежде всё-таки что-то увидеть.
― Ты чей же будешь, что-то я тебя не признаю? ― С её лица не сходила добрая и немного жалкая улыбка.
― Это москвич, Матрёна. Они вдвоём позавчера приехали, я тебе про них рассказывала, ― внезапно подала голос из полутьмы холла её товарка.
― Люди говорят, вы можете закрыть наш завод? ― Не унималась первая старушка. Так по-простому, «в лоб», задают вопросы бесхитростные люди, не привыкшие скрывать свои мысли и намерения.
― Нет, что Вы, наоборот, ― ответил я и внутренне сжался, ожидая следующего вопроса: а как это «наоборот»? Необходимость врать по поводу судьбы завода стала мне докучать!
― Да что ты пристала к молодому человеку, Матрёна? ― Спас меня тот же сердитый голос. ― Ты думаешь, ему интересно с нами, старухами разговаривать?
Я понял, что надо воспользоваться моментом, не дожидаясь, пока простоватая Матрёна опять о чём-нибудь меня не спросит, и поспешил прошмыгнуть мимо бабушек из холла дальше, в актовый зал.
В зале женщины, как говорится, в годах, сидели на стульях, поставленных в круг. Они просто тянули мелодию, не вкладывая в пение излишних эмоций, выражения лиц у них были напряжённо-отстранённые. Молодые женщины и девушки, стоявшие за их спинами, напротив, старались своими звонкими голосами внести дополнительные оттенки чувств. Они явно тяготились чересчур академической, суховатой манерой пения. Однако никто не пытался, используя силу или красоту своего голоса, «тянуть одеяло на себя». В целом обе группы хорошо дополняли друг друга, это был давно спевшийся коллектив, и вместе у них получалось очень даже неплохо.
Мужчины и зелёная молодёжь стояли вдоль стен. Хотя мелодию вели главным образом женщины, некоторые мужчины тоже подпевали. Даже Валерка, муж Клавдии, время от времени пробовал присоединяться к общему хору своим басом. Однако это выглядело так, словно пьяный дьяк невпопад бухает в колокол. На Валеру шикали, он замолкал, начинал согласно кивать головой, при этом примирительно махая рукой, давая тем самым понять, что больше не будет мешать остальным. Но через несколько минут его душа опять желала развернуться во всю ширь, и колокол возобновлял своё буханье.
Пели под баян. Баянист представлял собой колоритную личность! Он был из тех самородков, которым не надо долго подбирать мелодию. Не он задавал темп и нюансы мелодии, напротив, услышав первые слова песни, он начинал играть, на ходу подстраиваясь под манеру исполнения певцов. Он смог бы подстроиться и под Валерку, если бы тот вздумал петь соло. При этом лицо баяниста оставалось совершенно бесстрастным. Было удивительно наблюдать, как с одинаковым каменным выражением лица он играл и грустную, и самую разудалую мелодии. Только музыка выдавала то, что он чувствовал. Когда баян посреди плавного течения песни вдруг издавал особенно щемящую ноту, которая вызывала какой-то «взрыв» в голове и даже непроизвольное сокращение мышц во всём теле, я понимал, что за непроницаемой маской скрывается человек, тонко чувствующий душу песни и настроение аудитории.
Спели про Каховку и родную винтовку, про первопроходцев, штурмующих далёкое море, порадовались за девчонок, танцующих на палубе парохода, напомнили себе о том, что «главное, ребята, сердцем не стареть». Когда грянули задорный «Марш танкистов» — «Броня крепка, и танки наши быстры», даже у многих доселе молчавших мужчин прорезались голоса. Потом старые советские песни пошли одна за другой, почти без перерыва.
В конце концов я не выдержал. Это были мелодии моего детства ― песни из счастливого времени. В те годы они постоянно звучали по радио, им аплодировали на «Голубых огоньках», мы пели их в пионерском лагере на бесконечных праздниках и конкурсах. Слишком частое исполнение привело к тому, что к этим песням постепенно привыкли, острота восприятия музыки и текста притупилась. Когда они звучали в очередной раз, то уже не привлекали внимания и воспринимались просто как некий звуковой фон, а то и с раздражением.
А потом этих песен вдруг не стало. Их перестали передавать в эфире и исполнять на сборных телевизионных концертах. Я и не заметил, как они исчезли из моей жизни. А тут, на Острове, эти старые мелодии вдруг снова зазвучали после большого перерыва. И оказалось, что я, пусть с пятого на десятое, но всё-таки помню слова большинства исполнявшихся песен. И я запел! Тихо, едва шлёпая губами, издавая что-то похожее на мычание там, где не мог вспомнить текст. Но не петь я не мог! Было совершенно невозможно сопротивляться той побудительной силе, которая вдруг возникла внутри, глубоко, должно быть, там, где размещается душа. Эта неведомая, но мощная сила заставляла меня петь вместе со всеми, превозмогая стыд и страх показаться смешным. Волна эмоций накрыла меня с головой, мне казалось, что моё сознание слегка помутилось. Даже уши немного заложило, зато я слышал, как кровь в висках отбивала ритм мелодии.
Общее переживание объединяло в этот момент всех нас, поющих. Мне было приятно, что я не выделяюсь из толпы островитян, набившихся в маленький зал, и никто не обращает на меня внимания. Эти люди, большинство из которых я видел первый раз в жизни, перестали быть для меня совсем чужими, они стали мне ближе. Я смотрел на их посветлевшие лица и читал на них те же чувства, что испытывал сам. Нас объединяла общая культура и одна судьба. Я был одним из них и таким же, как они. И я был рад, что моё полупение-полумычание вливается в общий хор.
Внезапно рядом с собой я увидел Акимыча. Оказывается, он всё время стоял совсем близко, но в силу своей природной незаметности умудрился до сих пор не попасться мне на глаза.
Акимыч смотрел на меня добрыми стариковскими глазами. Это привело меня в чувство. Чтобы скрыть своё смущение, я задал не слишком-то умный вопрос:
— Вы тоже тут?
Акимыч отшутился:
—Я же представитель власти, а власть должна быть с народом!
Я поискал глазами другие знакомые лица. Вон стоит Валеев. По его виду не угадаешь, что он чувствует — такое отрешённое и бесстрастное лицо бывает у людей, стоящих в длинных очередях. Найдёнов поёт, стараясь не слишком «светиться», укрываясь за другими и посматривая по сторонам: не считает ли кто-нибудь, что он принижает свой статус, занимаясь столь несерьёзным делом? Маргарита Ивановна, напротив, поглощена пением. Она покачивает головой в такт мелодии и внутренне реагирует на слова, переживает сюжет песни. Лицо у неё при этом абсолютно счастливое, по всему видно, петь она любит и делает это с огромным удовольствием.
А вот и Полина! Она поёт сосредоточенно, с серьёзным лицом, как будто вместе со всеми выполняет важную коллективную работу. Поймав мой прямой взгляд, Полина смутилась и спряталась за чужими спинами. Ну надо же, какой я болван, испортил бедной девушке настроение!
Народ всё прибывал, и небольшой актовый зал клуба постепенно заполнился так, что начали подпирать сзади. В толпе шныряли дети, девочки постарше подпевали родителям.
Запели песню, которую я никогда раньше не слышал, но, судя по всему, хорошо знакомую островитянам. Песня была посвящена Дальневосточной армии, защищавшей до войны эти края от самураев. Мне понравилась рифма: «Дальневосточная — опора прочная!». Последнюю фразу песни: «Что нашей кровью завоёвано, мы никогда врагу не отдадим!» даже невозмутимые пожилые певуньи постарались выкрикнуть погромче. У них не слишком-то получилось, но молодые голоса спасли ситуацию, и все, довольные, засмеялись. Тут случилось чудо из чудес: даже Лукошко улыбнулась тонкими губами.
Я думал, что следом запоют что-нибудь вроде «Дня Победы», но неожиданно одна из сидевших женщин затянула:
— Несе Галя воду-у-у...
Другая, помоложе, с готовностью подхватила звонким голосом:
— Коромысло гнеться…
И обе одновременно:
— А за нею Йванко як барвинок въеться…
Песне стали подпевать только несколько голосов, но слушали её все с удовольствием, с улыбками на лицах.
― А среди вас и хохлы имеются? ― Спросил я Акимыча.
Он ответил спокойно, без нажима и ударения:
― Мы украинцев так не называем.
― Да я не хочу никого обидеть!
― Мы потому так их и не называем, что не хотим обидеть.
Да, здесь надо следить за своим языком!
Баянист уловил общее настроение, и когда песня закончилась, заиграл плясовую мелодию. Народ намёк понял, стулья вмиг раскидали вдоль стен, и на середину образовавшегося круга вылетела Клавдия, лихо притопывая каблуками. Ей навстречу под столь же частую дробь вышла такая же ладная женщина, по виду ― извечная соперница. Они принялись по очереди отплясывать, немудрёными частушками подзадоривая друг друга. Клавдия начинала:
Ах, что ж не сплясать,
каблуков не жалко.
Я продрогла на ветру,
сразу станет жарко!
её соперница отвечала:
Ходит рыба косяками,
люди — одиночками.
В клубе вечером у нас
пляшут мамы с дочками!
Общее веселье возбуждает людей не хуже выпивки. В круг выходили всё новые плясуньи, а вскоре к ним присоединились и мужчины. Они так били по полу своими сапожищами, что керосиновая лампа под потолком стала раскачиваться. Глядя на неё, можно было подумать, что Остров под напором веселящегося народа сорвался со своих якорей и теперь раскачивается на груди океана, как корабль во время шторма.
Неугомонный Валерка тоже попытался было показать свою удаль. Ему плясать было сложнее, чем остальным ― под ним Остров реально покачивался. Он успел сделать только несколько неловких движений, как женщины вытолкали его из круга.
Когда веселье, казалось, достигло предела, баянист, с тем же непроницаемым лицом каменного истукана, вдруг принялся приплясывать, не переставая при этом играть. Чувство ритма и тут ему не изменило, и гулкие удары его сапог по деревянному полу, вплетаясь отдельной темой в общую канву мелодии, заменили отсутствующие ударные инструменты.
Совсем маленькая девчушка влезла в самую середину круга. На вид ей было не более трёх лет. Она старательно, но неумело копировала движения взрослых, плясала по-детски неуклюже, из-за неразвитого вестибулярного аппарата покачиваясь, как мужчины во хмелю. Девочка плохо координировала свои движения и не попадала в ритм, задаваемый музыкой. Она двигалась, подчиняясь не мелодии баяна, а какому-то своему собственному ритму. Девчушка кружилась и притопывала полными ножками рядом с мужиками, которые весело кричали ей: «Давай, давай, Светка!».
Молодая мамаша пыталась дотянуться до дочери, чтобы оттащить её к стене. Наконец, она ухватилась за подол платьица, оно натянулось, готовое порваться. Девочка упиралась, наклонившись всем телом, махала ручками, как пловец, громко кричала и ни в какую не хотела выходить из круга. Матери пришлось уступить, но в следующий момент ей всё-таки удалось выхватить дочь из-под ног плясунов и поставить рядом с собой. Однако через минуту девочка опять убежала, не в силах справиться со своей внутренней потребностью в движении. Стихия русского танца притягивала её в круг, как чаинку в центр стакана.
Тогда мамаша послала в самую гущу пляшущих людей старшую дочь, и та, схватив сестрёнку в охапку, потащила её к матери. Силы были не равны, и закончилось всё громким плачем юной плясуньи.
У меня чуть слезу не прошибло от умиления.
…― Ну, и как тебе дискотека? ― Спросил меня Вадим, когда мы вышли из клуба. Он тоже был в актовом зале, но смотрел на всё происходящее, как Миклухо-Маклай на праздник папуасов ― отстранённо, с интересом исследователя, но не участника, без сопереживания, не присоединяясь к общему настроению. Я вызвался проводить его до дома, где он квартировал.
― Ты знаешь, у меня уже очень давно не было так хорошо на душе.
Вадим иронически хмыкнул. Я удивился:
― Неужели песни тебя не проняли?
― Слишком совковый репертуар. Извини, но когда я слышу: «Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин», ничего, кроме отвращения и гомерического хохота у меня эта фраза вызвать не может.
Собственно говоря, а чего я удивился реакции Вадима? Воспитанный на западной рок-музыке и не признающий музыкой никакую другую, он не мог понять причин весёлости этих людей — как можно петь такие «отстойные» песни? Но в данном случае я не хотел уступать ему и «замять» конфликтную тему.
— Понимаешь, люди на Острове поют те самые песни, которые пели их родители и которые они слышали в детстве и юности. Это нормально. Наоборот, как раз современная попса должна восприниматься как абсолютно чужеродное явление на этих суровых берегах. Разве можно представить попсовые песни в хоровом исполнении?
Ветер всё так же свистел в ушах, срывал слова с губ и уносил их куда-то в океан, поэтому, чтобы Вадим меня слышал, приходилось поворачиваться, наклоняться к нему и повышать голос.
Я переждал порыв ветра и продолжил:
— С другой стороны, какие песни — такой и народ. В последние сто лет у нас не раз сменились экономические и политические системы, вместе с ними менялись и песни. Значит, и народ наш менялся. Если раньше люди пели одни песни, а теперь часть из них поёт другие, значит, это уже два разных народа.
Вадим взглянул на меня расширившимися от удивления глазами:
— Ты считаешь, на Острове живёт другой народ? Они что, не россияне, как мы с тобой?
— Да нет, конечно, все мы граждане одной страны. Но при этом между нами существуют такие глубокие различия, словно мы принадлежим к двум разным народам. Эти народы проживают на одной территории, говорят на одном языке и перемешаны между собой. В обычной ситуации почти невозможно их различить. Но мы с тобой учили в школе одну историю страны, а твои дети уже другую — можно подумать, у нас с ними разная Родина. Мы в детстве читали одни книги и смотрели одни фильмы, а нынешняя молодёжь уже совсем другие. И вот случайно в разговоре выясняется, что многие наши герои для них не существуют, они об этих людях просто ничего не слышали. Ты вдруг с удивлением обнаруживаешь, что в том поколении, которое пришло за нами, иначе воспринимаются очевиднейшие для нас вещи. Истины, которые мы считаем незыблемыми, для них и не истины вовсе. А верность, дружба, наконец, патриотизм для них ― понятия конъюнктурные, отношение к которым зависит от ситуации. И они, кстати, не знают наших песен. Эти различия чётко указывают на то, что в мировоззрении и даже нравственных ориентирах, которых придерживается часть нашего народа, произошли изменения. Вот в той песне, которую ты вспомнил, есть такая строка: «и наши люди мужества полны». Разве можно сейчас так написать про наш современный электорат?!
Пока я говорил, Вадим, повернув голову, неотрывно смотрел мне прямо в лицо. В его глазах читались изумление и тревога.
— В любом обществе можно найти целый спектр мировоззрений.
Вадим произнёс эту фразу негромким голосом и как-то неуверенно, словно боялся меня обидеть.
— Верно, но если проинтегрировать этот спектр, мы получим в итоге то, что составляет основу миросозерцания народа, его отношения к самому себе, своей стране, нормам морали и нравственности.
— Мне кажется, ты преувеличиваешь различия между поколениями.
— Согласен, может я слишком утрирую ситуацию. Но проблема реально существует. Вроде бы, живём рядом, вместе работаем, постоянно общаемся, но внезапно обнаруживается, что мы абсолютно не понимаем друг друга. Если людям прививали разные системы ценностей, они по-разному воспринимают историю страны, воспитаны в разной культурной среде и на разных традициях, не являются ли они представителями двух разных народов? Посмотри, как за одно поколение многие русские в бывших союзных республиках превратились в русскоязычных.
― Неужели ты хочешь сказать, что они перестали быть русскими?
― Я не знаю, кем себя ощущает каждый из них, но принадлежность к тому или иному народу определяется не только языком и национальностью родителей.
Мы замолчали. Мне показалось, что Вадим с облегчением воспринял паузу. Он воспользовался ею, чтобы сменить тему:
— А как тебе местные женщины?
— На Острове удивительные женщины, мне они очень нравятся, — ответил я с несколько большим энтузиазмом, чем следовало.
— Потому, что среди них нет ни одной крашеной блондинки?
— Нет, не поэтому. У них лица какие-то необычные. Интересные лица…
После некоторого раздумья Вадим сказал:
— Вот тут я, пожалуй, с тобой соглашусь.
…Квартирная хозяйка Вадима, Наталья, вместе с мужем Василием владела единственным на Острове магазином. Она оказалось молодой ещё женщиной. Наталья так быстро передвигалась по дому, что создавала сквозняк. Говорила она тоже быстро, с напором и почти без остановки, умудряясь при этом делать несколько дел одновременно. Она представляла собой настоящий сгусток энергии. Казалось, если закрыть глаза, то через прикрытые веки увидишь её светящуюся фигуру. Движения её были порывисты, а речь решительна.
Василий был её полной противоположностью. Неторопливый, с добродушным лицом, он крепко пожал мне руку. Наталья отдавала своему мужу короткие приказания, а тот и не пытался вступать с ней в дискуссию. Без объяснения было понятно, кто в доме хозяин.
Во всём ощущался достаток. Мебель была не такой старомодной, как в тех домах, что я уже посетил. Но главным отличием было наличие электричества, оно поступало от заводской дизель-электростанции. Работали телевизор и холодильник, а старший сын хозяев увлечённо тыкал пальцами в клавиатуру компьютера, гоняя по экрану каких-то непонятных существ. Возле него крутились ещё двое ребятишек.
— Надо бы отметить знакомство? — Василий с надеждой посмотрел на меня. На положительный ответ от Вадима он, судя по всему, уже не рассчитывал. Вспомнив свои ощущения от «термоядерной», я отказался, после чего физиономия хозяина приняла откровенно кислый вид.
Уют в доме нарушали мешки и коробки с товарами, расставленные в комнатах и коридорах.
— Вы сами работаете в магазине? — Спросил я Василия.
— Сами. Наталья отпускает товар, я на подхвате. Не по мне это, торговать. Моё дело ― мешки да ящики таскать.
— Чего ты оправдываешься! — Услышав эти слова, вступила в разговор Наталья. Она говорила, не отрываясь от своих кухонных дел, стоя спиной к нам, и только время от времени поворачивая голову в нашу сторону. — Вроде мы в чём-то виноваты. Да если б вы знали, это именно я содержу весь этот остров! А то завод, что ли, содержит? Завод зарплату месяцами не платит, а когда платит, то через раз! Это я самый главный налогоплательщик на острове. Одна арендная плата чего стоит. Акимыч, змей, только и ищет, что бы ещё с меня урвать!
Василий отнёсся к словам жены с заметным неодобрением. Дождавшись, когда она вышла в другую комнату, он заговорил приглушённым голосом:
― Не слушайте вы Наташку! Не может быть богатого торговца в нищем посёлке. Это не мы содержим посёлок ― завод кормит всех нас. Она может сколько угодно щёки надувать, а загнётся завод ― и её малый, совсем маленький бизнес, — Василий показал нам просветом между большим и указательным пальцами размер бизнеса жены, — накроется медным тазом. Вместе с Островом и со всеми нами. Мы живём за счёт завода, а не Наташкиной торговли.
Да, а Василий-то явно занимается не своим делом. Ему надо бы не ящики на Острове таскать, а преподавать политэкономию нынешним экономистам. Глядишь, наша страна до сих пор была бы в ранге сверхдержавы...
Время шло к ночи, и я засобирался.
— Оставайся здесь, — предложил Вадим, — место есть.
— Но ты же слышал, что говорил Найдёнов: Клавдия нуждается в деньгах. Она, наверное, мысленно уже несколько раз потратила те деньги, которые получит от меня за постой. Нельзя разочаровывать человека.
— Ну, как знаешь.
Вадим решил выйти на крыльцо, чтобы проводить меня. В дверях мы столкнулись с Валерой. Он ввалился в дом, ударившись плечом сначала о левый дверной косяк, потом, рикошетом, о правый. Телогрейка на нём была распахнута, из-под расстёгнутой рубахи выглядывала волосатая грудь. Не обращая на нас внимания, он повернул небритую физиономию к хозяйке и хриплым голосом выдохнул одно короткое слово: «Дай!».
— А у тебя деньги есть? — Сварливым голосом спросила Наталья.
— Да откуда? Дай взаймы.
— За займом обращайся в Международный валютный фонд! А я тебе не мать Тереза. Меня Наталья зовут, если ты забыл.
— Да расплачусь я, как только зарплату получу. Дай пока в долг.
— Опять записать в тетрадку?
— Пиши, пиши.
По весёлому лицу Василия было понятно, что подобную сцену он наблюдал уже не первый раз, и роли актёров в ней были расписаны заранее.
Мы вышли на крыльцо. Ветер немного стих, и через просветы в тучах, косяками летящих по небу, иногда стала подмигивать луна.
Вадим не утерпел:
― Ненавижу всё это быдло, людей, которые даже прилично одеваться не умеют!
― Да брось ты, нормальный мужик.
― Если его сначала отдраить наждачной бумагой, потом прокипятить с отбеливателем, а после этих процедур засыпать хлоркой, может он в итоге и станет немного походить на нормального.
Из темноты нас густым басом окликнул Тузик, дожидавшийся хозяина. Я позвал его: «Тузик, Тузик, иди ко мне!». Он признал меня и пошёл в мою сторону, но нарочито неторопливо, сохраняя достоинство, — собственно говоря, кто я такой, чтобы ради меня ускорять шаг?! Однако Тузик всё-таки парень добрый, поэтому он и хвостом повилял, приветствуя меня, и милостиво позволил почесать у себя за ушами.
— Посмотри, какой красавец! А морда до того умная, что впору называть её лицом. По глазам видно: Тузик —Аристотель среди собак.
Я ожидал, что Вадим разделит моё восхищение. Но он мало того, что не поддержал меня, напротив, в его ответе прозвучало высокомерное презрение.
— Смотри, блох не нахватайся. А что касается ума, то с породистыми собаками эту дворняжку без роду, без племени и сравнивать нельзя.
Надо заметить, у Вадима две собаки очень редкой породы, никак не запомню это заковыристое иностранное слово, но в нём много шипящих. Не понимаю, зачем ему две — по мне, так хватило бы и одной, однако он ими очень гордится. Его собаки обеспечили ему членство в элитном клубе — не собак, конечно, а их владельцев. Вадим любит рассказывать, чего ему стоит их содержание, лечение, тренировка и подготовка к выставкам.
— Не скажи! — Меня заело такое пренебрежительное отношение к Тузику, явно достойному более уважительной оценки. — Иная дворняга не уступит породистому псу. Ведь как создают новые породы собак? Искусственным отбором, чаще всего по внешним признакам. Выбирают отнюдь не самую умную, а зачастую как раз самую несуразную псину, находят ей пару, по возможности, не уступающую первой в этом качестве, и в результате длительной селекции по принципу максимизации несуразности возникает новая порода. Возможно, некоторые люди и находят её представителей симпатичными, однако, не факт, что эти псы голубых кровей прибавили в сообразительности по сравнению с исходной формой. А вот Тузик — продукт самого что ни на есть естественного отбора. Его предки не смогли бы выжить, не развивая свою сообразительность, которая не нужна в тепличных условиях городской квартиры. Так что у Тузика не зря такие умные глаза. Посмотри, он явно согласен со мной, а не с тобой.
Вадим хотел было мне возразить, но тут на крыльце появился Валера. Из кармана его ватника торчало горлышко бутылки. Он даже не посмотрел в нашу сторону, торопливо направившись в сторону заводской котельной. Тузик побежал за ним, попутно обнюхивая всё, что возбуждало его любопытство.
По тому, как Вадим напрягся при появлении Валеры, я почувствовал, что он опять «закипел». В этом состоянии он не мог промолчать, ему необходимо было выговориться.
— Ты знаешь, в чём наша главная проблема? — Начал он, как всегда, крайне эмоционально. — В том, что людям, которым жизнью предназначено, как говорится, чистить сараи и подметать трамвайные пути, позволили голосовать, то есть, определять направление развития страны. Представь себе, вот этот недочеловек, питекантроп, в краткие мгновения просветления между очередными запоями решает, кто должен стоять во главе этой страны и какую политику по отношению ко всем нам будет проводить государство. Я не могу понять, почему моя жизнь и благополучие моей семьи должны зависеть от его выбора?!
Вадим говорил очень быстро, почти не делая пауз между словами и с таким напором, как будто стрелял из автомата Калашникова по врагам. Каждое слово было как пуля — твёрдое и беспощадное.
― Вадим, твоя чрезмерная эмоциональность делает тебя пристрастным, а потому необъективным. — Я попытался придать своему голосу как можно более примирительный тон. — Что ты знаешь об этом человеке, с которым случайно столкнулся в дверях?
— Да ты посмотри на его пропитую рожу! Какие еще свидетельства тебе нужны?
— Один старый друг нашей семьи, мастер на все руки и умнейший человек, в голодные девяностые зарабатывал на жизнь ремонтом советских ламповых радиол и телевизоров. Так вот он говорил: «Да разве можно понять человека? Он же в миллион раз сложнее телевизора!». Я хочу сказать, что ты слишком всё упрощаешь. Мы ничего не знаем о Валере, чтобы столь однозначно судить о нём. Например, как часто у него случаются запои. Вполне возможно, в обычной ситуации он вполне адекватный человек и понимает свои интересы не хуже нас с тобой.
― Да какие у него могут быть интересы?! Его интересы ― получить зарплату и «залить за воротник». И он не одинок, здешние аборигены все такие, поверь мне. Ты же сам видел, они до сих пор собираются в клубе и поют хоралы во славу Совка ― в точности как Швондер с компанией в «Собачьем сердце»! Типичное совковое быдло, ограниченные, туповатые люди, ― тут Вадим запнулся и через секунду уточнил: ― за редким исключением. Это та же порода человекообразных, что гениально описана Булгаковым. Раньше они гадили в парадных, ходили в грязных валенках по мраморной лестнице и воровали чужие калоши. Сейчас их потомки делают то же самое и много ещё чего похлеще, только валенки и калоши исчезли из обихода.
Я опять попытался вклиниться репликой в бурный поток фраз:
― Если тебя послушать, можно подумать, что ты открыл новый подвид хомо сапиенс.
― Именно так! Вся эта генерация людей представляет собой тупиковую ветвь эволюции. Они не развиваются, а деградируют. С каждым последующим поколением опускаются всё ниже по эволюционной лестнице. Вот этот экземпляр, которого мы только что видели. Это же пародия на хомо сапиенс! Типичный Шариков!
― Он не Шариков.
― А кто же он, по-твоему?! — В возгласе Вадима прозвучало такое возмущение, словно я усомнился в гениальности автора «Собачьего сердца».
― Скорее, Тузиков.
― Не ёрничай! Что от него можно ожидать, кроме хамства, грубости и матерщины? При этом он, как и все ему подобные, переполнен лютой ненавистью ко всем успешным, образованным, богатым и что-то умеющим. Зависть и злоба гложут его изнутри. Можно подумать, кто-то ещё, кроме него самого, виноват в его проблемах. Такие, как этот алкоголик, мне ненавистны. Я абсолютно согласен с профессором Преображенским ― я тоже не люблю пролетариат! И нисколько не стыжусь в этом признаться. Страшно подумать, ещё совсем недавно подобные типы были нам товарищами! — Последнее слово Вадим произнёс саркастическим тоном, вложив в него целый пуд презрения.
Наконец, он замолчал. Вадим не подыскивал слов, все нужные слова были наготове. Чувствовалось, всё это он не сейчас придумал, это была его принципиальная позиция, плод раздумий, отражающий его жизненный опыт.
Но я тоже не вчера родился, и у меня есть определённая жизненная позиция. В этот вечер я не собирался ему уступать!
― Знаешь, Вадим, не далее, как вчера, один человек заставил меня по-иному взглянуть на эту проблему. Ты прав: представители самого передового, как нас раньше убеждали, класса ― пролетариата зачастую не являются носителями лучших человеческих качеств. По этому поводу кто-то из революционеров прошлого сказал примерно так: «Да, человек низок, жалок, завистлив. Но он такой потому, что таковы условия его существования. Измените их ― и вы получите другого человека». Который не будет гадить на лестнице ― это я уже от себя добавляю.
― Ты что, собираешься оправдывать Шарикова?!
― Нет, конечно. Патологический хам ― это в самом деле клинический диагноз. И он действителен для любого времени, в том числе, и для нашего. Шариковы омерзительны, и тут нечего обсуждать.
Вадим уже готовился перебить меня, но я предупредил его:
― Подожди, не перебивай. Я тебя выслушал, теперь дай мне высказаться. Ты мало знаешь о моей семье, а вот сейчас есть смысл рассказать о ней…
Я задумался на секунду, вызывая в памяти образы дорогих мне людей.
― Мой дед был простым рабочим, правда, высокой квалификации, прошёл войну. Я успел с ним пообщаться в детстве. Он был вынужден рано начать зарабатывать себе на хлеб, почти при этом не учился и остался малограмотным. Я видел некоторые бумаги, написанные его рукой. Дед не имел ни малейшего понятия о правилах правописания, а написанный им текст отличался таким косноязычием, что для его понимания надо было обладать немалой сообразительностью. Дед очень гордился, что знает правило деления дробей ― это когда числитель первой дроби умножается на знаменатель второй, и так далее. В подпитии он любил экзаменовать меня по этой части.
Я непроизвольно улыбнулся. Перед моими глазами всплыло раскрасневшееся лицо деда, который пытается растолковать внуку-первокласнику ту «вершину знания», до которой он добрался в своём школьном обучении.
— А я полагал, ты из интеллигентной семьи…
Лицо Вадима выражало крайнюю степень изумления. Наверное, если бы я ему признался, что являюсь внебрачным сыном английской королевы, он удивился бы меньше. Но было нечто ещё, проступившее на его лице до того явственно, что читалось столь же легко, как печатный текст в книге. И это было… разочарование. Он во мне разочаровался. Вадим даже непроизвольно слегка отстранился от меня.
— Мой дед и слова такого не знал — интеллигент. Хотя, ты прав, он действительно был интеллигентом, но не по причине образования или характера труда, а по внутренней сути. Все библейские заповеди для него были не писаными на бумаге правилами, а осознанными жизненными принципами.
Я «завёлся» так же, как и Вадим, и уже не мог остановиться.
— Но его сын, мой отец, получил высшее образование, стал не просто классным, а очень уважаемым специалистом в своей области техники. Он был очень начитанным человеком. Самое важное, что он сделал для меня ― привил мне любовь к чтению. Слава богу, он успел это сделать ещё до того, как в семьях появился персональный компьютер ― подозреваю, его придумал враг человечества. Так вот, к чему я всё это тебе рассказал… Если бы новая власть не переселила семью моего деда из подвала в барскую квартиру, «уплотнив», естественно, старых хозяев, дед так и остался бы в подвале, и в буквальном смысле, и в фигуральном. И мой отец не стал бы в этом случае тем, кем он стал.
Вадим уже не пытался меня перебивать. Он просто молча смотрел на меня в упор, пристально, изучающее, словно открывал меня заново.
— Мы сейчас такие умные, с высшим образованием, знаем, что такое «амбивалентность». — Я продолжал, не обращая внимания на реакцию Вадима. — Поэтому мы на стороне профессора Преображенского, сочувствуем ему и вместе с ним ненавидим и презираем чумазых «кухаркиных детей», которые ходили в грязных валенках по мраморной лестнице, забывая при этом, что эти дети были нашими дедами и прадедами. Исторический парадокс: профессор Преображенский стал образцом для подражания, подлинным кумиром для потомков тех самых плебеев, что не догадывались вытереть обувь на пороге. А между тем эта лестница в доме, где жил профессор, была частью того самого пресловутого «социального лифта», который поднял моего деда, а вместе с ним огромную серую массу других людей из тёмных подвалов, где они обитали, к свету и цивилизации ― прости мне этот пафос.
Когда я непроизвольно, неожиданно для самого себя выделил голосом «серую массу», Вадим вздрогнул. В этот момент мы оба почувствовали, что наши отношения уже не будут такими, как прежде. Впервые за несколько лет в них появилась трещинка.
Несколько секунд мы шли молча. Этого времени мне хватило, чтобы пожалеть о сказанном. Мрачный вид Вадима, его молчание отрезвили меня. Собственно говоря, что я хотел ему доказать? Вряд ли я способен его переубедить. Ну, предположим, пусть даже докажу ему свою правоту, но какую цену придётся за это заплатить? Прочность нашего делового партнёрства неизмеримо важнее формальной победы в дискуссии по поводу того или иного литературного произведения. Надо признать, я вёл себя неразумно. Крайне глупо спорить с Вадимом по отвлечённым вопросам, рискуя разрушить столь важные для обоих деловые отношения.
Что-то подобное чувствовал и Вадим. Он не воспользовался паузой, чтобы возразить мне, а вместо этого произнёс примирительным тоном:
— Ну, ладно, Сергей, давай на этом закончим. Утро вечера мудренее. Я вижу, не только мне, но и тебе надо как можно скорее уезжать из этой дыры. А то ты меня начинаешь беспокоить…
— Ты за меня переживаешь?
— Конечно, я же твой друг…
Мы попрощались. Мне надо было возвращаться на другой конец посёлка, к дому Клавдии. Ветер теперь дул в спину, подгоняя меня. Я шлёпал сапогами по лужам, заставляя дрожать и колебаться отражающуюся в них луну. Окна поселковых домов излучали какой-то неуверенный свет, не такой равномерный, как от электрических ламп. За ними готовились ко сну люди, те самые, которые сегодня пели, а потом лихо отплясывали в клубе.
Из головы не выходила последняя фраза Вадима: он впервые за всё время знакомства назвал меня другом… Я же поймал себя на том, что никогда, даже мысленно, не называл его своим другом — только партнёром или компаньоном.
Действительно, что нас связывает? Не надо слишком долго размышлять, чтобы честно ответить на этот вопрос — только взаимозависимость: мы нужны друг другу. Мы вместе, потому что это выгодно обоим. Но дружба не может быть определена в категориях выгоды или пользы. Её вообще нельзя объяснить рациональными причинами. Это сугубо иррациональное чувство, проистекающее из духовной близости, симпатии и взаимной привязанности.
Знает ли вообще Вадим, что такое дружба? Был ли у него когда-нибудь настоящий друг? Во времена счастливого лагерного детства у меня такой друг был. Звали его Кузя, это потому, что фамилия у него была Кузнецов — он не обижался на прозвище. Наши отцы работали вместе, и мы каждое лето встречались с Кузей в заводском пионерском лагере.
Кузя был непобедимым чемпионом в двух видах «пионерского многоборья» — плевках на дальность и в салочках «пятой точкой». (Последняя дисциплина в оригинале носила, естественно, более короткое название). Странно, но я помню его внешность в мельчайших деталях, даже лучше, чем лица людей, более мне близких. Вот и сейчас он как будто стоит перед глазами — рыжеватый, веснушчатый, нос «уточкой». Из-за короткой шеи Кузя был сутуловат и такой же невысокий, как и я — одна язвительная девчонка дразнила нас тушканчиками, пока мы ее не отучили.
Вечно улыбающийся и неунывающий Кузя, как настоящий пионер, был «всегда готов» к очередным приключениям. Помню, однажды мы совершили набег на посевы ближайшего колхоза, а потом возвращались по лесной дороге. Приятель мой чистил перочинным ножиком то ли кормовую свёклу, то ли брюкву, собираясь предложить мне попробовать её на вкус. Я по натуре скептик, поэтому засомневался: «Слушай, — говорю, — Кузя, а нам не станет плохо с этой брюквы или, в более благоприятном варианте, свёклы?». Но несокрушимый оптимизм моего друга поколебать было невозможно: «Не боись, как-нибудь пронесёт!». И ведь как в воду глядел: действительно, пронесло… Да ещё как пронесло!
В другой раз я привёз из дома в лагерь поджигу ― самодельный самопал. В то время этой небезопасной «игрушкой» увлекались мальчишки определённого возраста. Поджига представляла собой заглушенную с одного конца латунную трубку, пришпандоренную проволокой к деревянной рукоятке. Роль пороха выполняла «сера», соскоблённая со спичечных головок, а пулей служил шарик от подшипника. «Порох» засыпался в ствол, туда же помещались шарик и бумажный пыж.
Какое-то время мы испытывали наше «грозное оружие» в лесу за территорией лагеря, но это было не то: хотелось произвести впечатление на девчонок. У нас хватило ума устроить показательные стрельбы прямо в девичьей спальне, для пущего эффекта проделав всё с предельной неожиданностью. То впечатление, которое нам удалось произвести на наших девчонок после того, как я шоркнул коробком по спичкам, примотанным головками к запальному отверстию, мне не забыть никогда. Грохот выстрела, искры пламени, вонь и, в дополнение ко всему, металлический шарик, вонзившийся в деревянную дверь… Но больше всего меня поразили даже не те девочки, которые кричали и визжали, а те, которые стояли молча с белыми лицами. Казалось, у них побелели даже глаза, расширившиеся не то что от страха, а от вселенского ужаса. Так, наверное, в средние века благочестивые христиане должны были воспринимать появление дьявола из преисподней ― с шумом, грохотом и запахом серы. Глядя на этих девочек, я сам испугался.
Прибежал вожатый: «Вы, два идиота! Теперь схлопочете по полной за такое хулиганство!». Сейчас он, скорее всего, назвал бы нас террористами, но тогда подобные термины не были в ходу.
Я был автором «преступного замысла» и главным исполнителем. В ожидании очень-очень серьёзных последствий, вплоть до отправки домой до окончания смены и неминуемого объяснения с родителями, я хотел всю вину взять на себя, но Кузя не согласился: «Это будет несправедливо. Я же всё время был рядом и поддерживал тебя морально, выходит, мы оба виноваты. Страдать будем вдвоём!».
Закончилось всё, между тем, удивительно благополучно для нас. Видимо, взрослые поняли, что действительно имеют дело с двумя юными идиотами. А может, решили избежать огласки. На вечерней линейке мы были поставлены перед всем пионерским лагерем, и с трибуны-возвышения нас долго и красноречиво «клеймил позором» и «пригвождал к позорному столбу» старший пионервожатый. Мы стояли, понурив головы, старательно изображая глубокие внутренние переживания и искреннее раскаяние. Но когда я скосил глаза в сторону моего друга, встретил всё тот же лукавый и неунывающий взгляд.
С тех пор мы с гордостью носили неофициальный титул главных лагерных придурков. Это обеспечивало нам неприкасаемость со стороны сверстников ― кто же в здравом уме станет связываться с двумя беспредельщиками без тормозов?!
Где ты теперь, мой закадычный друг Кузя? Надеюсь, у тебя всё хорошо.
…Спустя много лет ностальгическое чувство в какой-то момент так сильно сжало горло и грудь, что заставило меня бросить все дела и приехать на то место посреди леса, где стоял наш пионерлагерь. Детей там уже не было — дышащий на ладан завод давно сбросил с себя все «непрофильные активы». С надписи над воротами «Всё лучшее — детям!» отвалилась часть букв, и получилось, что всё лучшее — каким-то «д…ям». Дядям, что ли?
В изостудии ещё сохранились рисунки последних пионеров. В полукруглом, похожем на греческий храм здании с колоннами, где размещались всевозможные кружки, на полу валялись деревянные заготовки для моделей судов и самолётов. На стенах вперемежку со старыми лозунгами типа «Заветам Ленина верны!» и «Пионер — всем ребятам пример» висели пыльные вымпелы, которыми награждались отряды, занявшие первые места на спортивных соревнованиях.
Но вокруг были упавшие балюстрады, провалившиеся деревянные ступеньки, обрушившаяся крыша планетария. От клуба, в котором мы любили рассматривать огромные стенды с подробными описаниями подвигов пионеров-героев, искренне, до спазм в горле, переживая за них, не осталось и следа — сгорел, должно быть. Стадион зарос травой и стал похож на пастбище. Он уже ничем не напоминал былую спортивную арену, на которой мы с утра до вечера гоняли в футбол, разделившись на «голых» и «одетых».
От летней эстрады сохранились только полусгнившие скамейки. А в наше время вокруг неё кипела жизнь. Именно тут отмечались праздники, проходили КВНы, гремели песенные конкурсы и смотры отрядной самодеятельности, беспрерывной чередой тянущиеся через всю лагерную смену.
Но самым весёлым был праздник закрытия лагеря. На нём, уже поздно вечером, вожатые и прочий персонал давали концерт для пионеров. Коронным номером был «танец маленьких лебедей», когда на сцену в балетных пачках, держась за руки и перебирая толстыми волосатыми ногами, выплывали малость подвыпившие по случаю вожатые-мужчины во главе с могучим физруком. Вечерний воздух взрывался от восторженных воплей, издаваемых несколькими сотнями ребячьих глоток. Самые смешливые девчонки не могли выдержать этого комичного зрелища и сползали под лавки. Другие ребята от смеха наклонялись вперёд, с размаху ударяя головой в спину сидящим перед ними. Балеруны, между тем, сохраняли полную невозмутимость и старательно выделывали самые замысловатые па, на которые были только способны их нетрезвые ноги.
Теперь всё заросло травой до плеч — не думал, что в нашем климате трава может разрастаться, как в степи. Лишь одиноко торчала мачта, на которую когда-то каждое утро поднимали флаг.
Я сделал для себя одно открытие: какой же он, оказывается, маленький, наш лагерь! От третьего корпуса до седьмого каких-то двести метров с небольшим, а раньше та территория была как далёкая чужая страна. А до первого корпуса, где жили старшие ребята, и всего-то метров пятьдесят. Но мы в ту сторону предпочитали лишний раз не ходить — там нам с Кузей запросто могли и «физию начистить», тем более, что всегда было за что.
В двух ещё сохранившихся корпусах теперь жили семьи военных, размещённые здесь после вывода войск из Германии. Вокруг корпусов бегали дети, а из бывших спальных палат к умывальникам с тазами, полными белья, сновали женщины. Вот они-то и подняли тревогу. Заметив высматривающего что-то мужчину, одетого, как бизнесмен — в дорогом костюме, при галстуке и в начищенных ботинках, они решили, что я приехал изучить территорию на предмет возможной покупки. Они до того испугались лишиться этого своего убогого пристанища, что подняли возмущённый гвалт, а одна из них даже закричала в истерике: «Мужчины, пробейте ему голову!». Я её не осуждаю — кто знает, что ей пришлось пережить, чтобы она стала требовать такого?
На крики откуда ни возьмись возникли трое крепких мужичков решительного вида, но, услышав объяснения, и пуще того, увидев мои влажные глаза, они не стали применять ко мне «репрессивные меры», ограничившись пожеланием «валить отсюда». Что я и сделал, благо ностальгическое чувство было удовлетворено. До следующего раза.
Да, много утекло воды с того счастливого и беззаботного времени, когда самым страшным наказанием считалось изгнание из пионерского лагеря. На пути от пионера до миллионера я растерял многое из того, что делало меня счастливым тогда и что невозможно ничем заменить теперь.
«А годы летят…», как поется в известной песне. Мудрейший Аскольд Иванович называл себя «мужчиной на полпути» — на полпути между утерей амбиций и потерей потенции. Амбиции у меня ещё остались, хотя за последние годы их сильно поубавилось, да и с остальным всё нормально, так что я нахожусь — пока? или уже? — на четверти пути.
Но самое неприятное, что прогноз на предстоящие три четверти не слишком-то вдохновляет. От прежних идеалов пришлось отказаться, старые друзья куда-то исчезли, жены нет, детей не нажил, зато есть стервозная любовница. А вместо любимой физики приходится заниматься опостылевшим бизнесом. Только здесь, на Острове, я понял, до чего же мне надоела эта постоянная гонка за «успехом»… В моей жизни мало смысла — вот в чем главная проблема. В ней нет ни высокой идеи, ни достойной цели. Никогда я себя не жалел, а вот сейчас стало жалко. С этим надо что-то делать…
…Длинный день, полный событий, заканчивался. Необходимо время, чтобы разобраться во всём, что сегодня произошло. В одном Вадим прав: утро вечера мудренее!
Глава 9
Утром дети Клавдии засобирались в школу, и я решил отправиться вслед за ними. Благо, предлог у меня был ― Полина настоятельно советовала познакомиться с директором школы Ильёй Сергеевичем. Заодно (так ли уж заодно?) мне хотелось повидаться с самой Полиной.
Погода была отличная, от вчерашнего ненастья не осталось и следа. Солнце высветило яркую зелень на холмах вокруг посёлка. Обычный для Острова порывистый ветер подсушил почву, даже лужи уменьшились в размерах. Сегодня этот не знающий устали «энерджайзер» был в хорошем настроении. Бельё, сушившееся во дворах на верёвках, хлопало, как флаги на боевом корабле. Ветер дул в сторону моря, поэтому волны не обрушивались с шумом на берег, а негромко роптали, жалуясь на свою судьбу ― почти не знать покоя.
Дети заполнили всю улицу. Те, которые постарше, шли, разговаривая между собой. Мелюзге, особенно мальчикам, претила такая чинность. Они передвигались быстро, почти вприпрыжку, размахивая мешками со сменной обувью. Время от времени ребята переходили на бег, догоняли друг друга, радостно здороваясь с приятелями. Ребячьи голоса заглушали шум прибоя, взявшего сегодня выходной.
Вообще детей на Острове больше, чем взрослых. Безусловно, в чём-то они ущемлены по сравнению с их сверстниками в больших городах. В их рюкзачках нет ноутбуков и айфонов с айпедами, но зато их родители не начинают сходить с ума, если ребёнок на полчаса опоздал из школы. Они в своих играх носятся по посёлку и взбираются на окрестные холмы, а не ходят лунатиками, уткнувшись в планшетник, зачарованные голубоватым светом его дисплея. И лица у ребят светлые, как у советских пионеров на старых фотографиях. Такие лица не бывают у тех, кто увлечён компьютерными «стрелялками».
К приезжим, по себе знаю, дети относятся с абсолютным доверием: они привыкли, что на Острове все свои, чужих тут не бывает. И слово старших для них закон ― это я тоже успел заметить. Такая же вера ребятни в моральный авторитет взрослых существовала во времена моего детства, и она дорогого стоит.
Перед самой школой бетонный забор был испещрен надписями. Темы их были вечными, нисколько не изменившимися с момента появления письменности. В основном дети выясняли отношения: «Семёркин дурак» — гласило одно из детских посланий человечеству. Оно состояло из округлых букв, характерных для обладателей неторопливого почерка. Так пишут девочки в младших классах, тщательно, склонив голову, выводя каждую буковку. Эта надпись была перечёркнута несколькими глубокими линиями, проведёнными в гневе яростной рукой. Судя по всему, личность автора послания не являлась загадкой для детской части населения Острова, поскольку чуть выше оскорблённый Семёркин написал, пренебрегая личным обращением: «Сама дура».
В самом низу забора, то есть, в той его части, на которую не претендовали ребята постарше, совсем уж нетвёрдым почерком угловатыми, корявыми буквами было выведено: «Руские не здаютца». Буква «ц» во втором слове была аккуратно, одной линией наискосок, зачёркнута и над ней поставлена «с» — вероятно, автор надписи отреагировал на критику приятелей-грамотеев.
Любая школа представляет собой особый мир, живущий по своим внутренним законам, при этом все они, однако, чем-то похожи друг на друга. Как только я открыл школьную дверь и вошёл в вестибюль, мои барабанные перепонки подверглись сильнейшему удару: воздух просто звенел от пронзительных детских голосов, тем самым доказывая свою материальность. Я задохнулся этим воздухом своего детства, и на несколько мгновений мне показалось, что петля времени совершила какой-то замысловатый курбет и я снова очутился в далёком прошлом, среди школьных товарищей и вместе со всеми ожидаю звонка на урок.
Вестибюль и коридор были заполнены разновозрастными ребятами. Девочки-старшеклассницы по двое, по трое дефилировали вдоль коридора, демонстрируя свои стройные ноги. Со стороны казалось, что они участвуют в конкурсе на самое короткое платье. Их сверстники-мальчики стояли группками возле окон, шумно и весело обсуждая какие-то свои проблемы, всем своим видом демонстрируя пренебрежительное равнодушие к своим одноклассницам. Однако присмотревшись, можно было заметить, что мальчики то и дело косили глазами в сторону девочек, и те постоянно присутствовали если не в их разговорах, то уж точно, в головах.
Наибольший беспорядок своим «броуновским» движением вносили ребята помладше. Мальчики не ходили, а исключительно бегали, на ходу задевая девочек и дёргая их за косички. Девочки отмахивались, некоторые из них пускались вдогонку за обидчиками. Всё это сопровождалось неимоверным шумом и гамом.
Каждый школьник, проходя или пробегая мимо меня, считал своим долгом поздороваться ― видимо, детей так приучили. Сначала я отвечал, но в конце концов перестал, только кивал и улыбался приторно-ласковой улыбкой.
Возле меня задержалась белобрысая конопатая девчонка с двумя льняными хвостиками на затылке. Ей было лет девять-десять. Весёлая рожица — рот до ушей ― выражала абсолютное, полное счастье, состояние, доступное только детям. Девочка, задрав голову и глядя прямо в глаза, спросила:
― Вы кого-нибудь ищете?
― Я ищу вашу учительницу… ― Тут я сообразил, что не знаю отчества Полины. ― Тётю Полину.
Девочка, ни слова не говоря, схватила меня за рукав и потащила в конец коридора. Там, за поворотом, возле дверей одного из классов стояла Полина, окружённая стайкой малолеток. Девочки с бантиками заглядывали ей снизу вверх в лицо, тянулись к ней, стараясь приблизиться и прикоснуться ― для них это было выражением наивысшей симпатии. Полина не играла в строгость, напротив, она выглядела очень доброжелательной и доступной. Наверное, поэтому её обступили не только девочки, но и мальчики.
Моя провожатая не успокоилась, пока не подтащила меня вплотную к Полине. Сказав: «Вот!», она убежала, скрывшись за поворотом коридора.
Все дети разом посмотрели в мою сторону. Я с ужасом ожидал, что они сейчас начнут по очереди со мной здороваться ― мне очень не хотелось отвечать им глупой улыбкой в присутствии Полины. Но она спасла меня, опередив всех:
― Сергей Николаевич! Что Вы тут делаете? Что-нибудь случилось?
Вопросы были заданы с неподдельным удивлением.
― Ничего не случилось. Вы забыли, что обещали познакомить меня с Ильёй Сергеевичем.
― Нет, я не забыла. Но сейчас начинаются уроки, Вы выбрали не очень удачный момент…
Полина была явно смущена ― она чувствовала себя виноватой в том, что из-за неё такой важный человек теряет время. Я поспешил её успокоить:
― Ничего страшного, подожду. Мне очень интересно снова подышать школьной атмосферой, я уже много лет, как не был в школе.
У Полины всё ещё был растерянный вид, но тут она оживилась:
― Тогда давайте я Вам покажу нашу школу… Вот, смотрите, здесь у нас библиотека.
Комната была заставлена стеллажами. На их полках стояли книги, из рядов выглядывали таблички с буквами или фамилиями авторов. За стойкой несколько школьниц старательно писали на маленьких листочках бумаги.
― А чем это девочки занимаются?
― Они заполняют формуляры на новые книги.
― Знакомое занятие… У меня в школе был приятель ― отъявленный двоечник, пробу негде ставить. Он был старше меня, но два раза оставался на второй год, и к классу седьмому я его «догнал», мы попали в один класс. Этот парень, несмотря на свои более чем скромные успехи в учёбе, был заядлый книгочей. Он читал много, запоем. Потом рассказывал о книге мне, и рассказывал так, что мне хотелось прочитать её вслед за ним. Благодаря ему я узнал многих интересных авторов, без него написанные ими книги, скорее всего, остались бы непрочитанными мной. Так вот, мы с моим приятелем тоже заполняли формуляры в школьной библиотеке, а за это нас пускали в «закрома» ― позволяли рыться на полках и самостоятельно подбирать себе литературу.
― А что стало с Вашим приятелем потом?
― Он не доучился, не получил полного среднего образования. Стал работать шофёром, потом переехал, и мы потеряли друг друга из вида.
— Вы описали не такой уж и редкий случай. Причину плохой успеваемости принято объяснять ленью, однако, это не всегда правильно.
— Говорят ещё о недостатке усидчивости.
— Вот к этому я и веду. Недостаточная усидчивость — неспособность ребёнка сосредоточиться, сконцентрировать внимание. Это не психологическая, а физиологическая проблема, не недостаток интеллекта, а особенность строения мозга. При этом ребёнок может обладать хорошими творческими способностями, легко усваивать языки. Ваш приятель, возможно, из таких.
Мы зашли ещё в пару кабинетов, вышли в коридор, и тут Полина, взглянув через моё плечо, радостно воскликнула:
― А вот и Илья Сергеевич!
Я обернулся, ожидая увидеть человека высокого, худощавого, с лицом аскета, со строгим взглядом поверх очков в тонкой металлической оправе. Но мне навстречу по школьному коридору катился «колобок» — маленький, лысый, пухлый человечек с доброй улыбкой и добрыми глазами. И без очков. Несмотря на столь негрозный вид, непререкаемость его авторитета среди учеников имела вполне осязаемые признаки — там, где он проходил, стихали потасовки и уменьшался ребячий гвалт.
Илья Сергеевич оказался человеком очень доброжелательным. Он понял намёк Полины относительно моего намерения с ним познакомиться, и пригласил нас обоих ближе к вечеру, после уроков, к себе домой.
В этот момент пожилая женщина в синем халате прошла по коридору, звоня огромным колокольчиком. Ученики, толкаясь в дверях, поспешили в классы. Илья Сергеевич с Полиной отправились на урок, а я вышел из здания школы.
…В посёлке явно что-то произошло. Бабушки на скамейках, изменив своему обыкновению вести неспешные беседы, возбуждённо обсуждали какое-то событие и все до единой смотрели в одну сторону. Я спросил проходящего мимо мужчину:
― Что случилось?
― Авария в котельной, ― бросил он на ходу и чуть ли не бегом поспешил в направлении завода. Я направился за ним.
Возле котельной с озабоченными лицами курили Найдёнов и Акимыч. Им было явно не до меня. Однако Найдёнов не мог проигнорировать мой вопрос о том, что произошло — ведь это я тут был главный! Оборудование на заводе было латаное-перелатаное, установленное ещё при царе Горохе, поэтому неполадки и аварии случались чуть реже, чем менялась погода на Острове. Вот и сегодня ночью произошёл разрыв трубы на работающем котле. Вместо него сразу же запустили резервный, но тот тоже дышал на ладан и был в ещё худшем состоянии, чем первый. Найдёнов опасался, что, если «гикнется» и второй котёл, завод встанет. В разгар путины такое было крайне нежелательно: подобное развитие событий могло нанести сильнейший удар по финансовому положению завода.
Единственным человеком, который мог заварить трубу, был Валера, но он, как известно, «лечился от депрессии». В таком состоянии он предпочитал дома не появляться, поэтому задачу привести его в более-менее работоспособное состояние ― опохмелить и накормить горячей пищей взял на себя Валеев. Но пока обоих на заводе не было.
Найдёнов с Акимычем пошли в цеха, а я заглянул в котельную. Там кипела работа ― несколько заводчан, воспользовавшись простоем котла, проводили ревизию и мелкий ремонт оборудования. Я постоял, наблюдая за ними. Однако держать руки в карманах, когда рядом работают, было как-то не очень удобно, поэтому увидев, что потребовалось передвинуть совершенно неподъёмный на вид агрегат, я подошёл помочь. Мужики не обратили на меня никакого внимания, но помощь моя оказалась кстати, и меня молча включили в состав бригады.
Меня всегда тянуло к технике, поэтому помогал я не только руками, но, иной раз, и советами. Не знаю, может советы мои надоели, но в конце концов меня поставили на «ответственную» работу ― разбалчивать фланцы на подогревателе в паре с маленьким чернявым мужичком. Он был здорово похож на Ясера Арафата — глаза навыкате, отвислая нижняя губа и выдающийся шнобель. Все звали его Фима. Я подумал было, что это уменьшительное от Эфраима, оказалось от Серафима. Но фамилия его всё равно была Либерзон.
Как говаривал незабвенный Аскольд Иванович, все евреи делятся на две категории — русские евреи и воробьиного имени. Фима был русский… Не успели мы с ним познакомиться, как он стал рассказывать про своих четверых детей — двоих смуглых, одного почти блондина, а четвёртый у него был так даже рыжий. После чего, глядя со значением мне прямо в глаза, сообщил, что жена у него русская. Признаться, мне нет дела до национальности его жены, но с точки зрения Фимы это было, вероятно, очень важно. А про «разномастность» своих детей Фима говорил хоть и с улыбкой, ожидая от меня аналогичной реакции, но взгляд его при этом потеплел, да и улыбался он так, как улыбаются взрослые, гладя ребёнка по голове.
Было заметно, что его любили и относились к нему по-доброму. Фима был из тех, кого называют «живчик»: даже стоя на месте, он постоянно дёргался и пританцовывал, как будто испытывал невтерпёж по малой нужде. Он суетился больше других, лез куда надо и не надо, всё время пытаясь проявить инициативу. Обычно перед тем, как поднять что-нибудь тяжёлое, рабочие стояли, молча взирая на очередную «бандуру» и выжидая, кто ухватится первым. Первым всегда был Фима. После него с руганью хватались остальные, оттирая Фиму плечами. Впрочем, гнали его лишь потому, что при его худосочности толку от него было немного. И хотя его отстраняли, он всё равно умудрялся ухватиться за край рядом со здоровенными мужиками. И надрывался Фима по-настоящему, без дураков — я видел, как напрягались жилы у него на шее.
Как и при любой тяжёлой физической работе, мы общались между собой на специфическом мужском языке. Язык этот ― самый экономный на свете: в нём немного слов, но они настолько ёмкие и доходчивые, что при наличии некоторой практики ими можно передать любую мысль. Фима и тут был первым ― он не столько говорил, сколько выражался, причём забористее других. Остальные над ним только беззлобно посмеивались.
Командовал нами тот самый человек, которого я встретил возле школы. Он должен был работать в вечернюю смену, но услышав об аварии, прибежал на завод. Внешне он был полной противоположностью Фиме — крупный и с большим животом. На добродушном лице, ровно посередине между залысинами и круглой русой бородой торчал нос картошкой. Задорный нос очень гармонично дополняли весёлые глаза с лукавыми искорками. А кончики бровей, задранные вверх, придавали ему особенно лихой вид.
По словам Фимы, звали его Отец Андрюха. Он когда-то учился в семинарии, но по неведомым причинам служителем культа так и не стал и оказался на Острове. Однако полученное образование не забывает — консультирует старушек относительно религиозных праздников и заодно выслушивает их жалобы и просьбы к Богу.
— Почему же тогда вы дали ему столь легкомысленное прозвище? Уважительнее было бы отец Андрей.
― Да он простой мужик, такой же, как и мы. Как его ещё называть, когда мы сидим и выпиваем в компании? Сначала он был просто Андрюха, а когда родил пятого ребёнка, ему в шутку и добавили «отца».
— У него пятеро детей?
— Нет, уже шестеро, пятеро мальчиков и девочка. Мы его спрашиваем, скольких ещё наметил? А он отвечает: сколько Бог даст, столько и будет.
― Мальчики у него лучше получаются?
― Он говорит, что таким образом крепит обороноспособность государства.
Фима, в силу неуёмности своей натуры, без конца доставал Отца Андрюху замечаниями и предложениями, тот весело от него отбивался:
— Не учи отца… тому, в чём у него опыта побольше, чем у тебя!
Наконец, пришли Валеев с Валерой. Последний переоделся в брезентовую робу, протянул провода от сварочного аппарата и принялся за работу. Сразу стало ясно, что главный здесь теперь не Отец Андрюха и даже не Валеев, а Валера. Вся основная работа строилась вокруг него. Он отдавал короткие указания, и мужики беспрекословно их выполняли ― расчищали ему пространство и подходы, подносили лестницу, сдирали напильником краску с труб. Хотя кирпичная кладка ещё не успела остыть, в нарушение всех инструкций и предписаний Валера залез внутрь котла и вырезал тот участок экранной трубы, где образовалась дыра, или, говоря техническим языком, свищ, и поставил заглушки. Когда он вылез из котла, потный и красный, как рак, все облегчённо вздохнули и повеселели ― основная проблема была решена. Никто не стал спрашивать, хорошо ли всё получилось, ― качество работы не ставилось под сомнение.
Отдыхать он после этого не стал, только выпил воды и принялся устранять другие неполадки в котельной ― фронт работ мы ему подготовили. Валера сваривал стальные конструкции, резал трубы ацетиленом, паял тонкие медные трубки латунью. Он был нужен везде, почти любой мелкий или крупный ремонт требовал его «росписи электродом».
Он был величественен в своей бесформенной брезентовой робе ― прожжённой во многих местах куртке поверх заправленных в сапоги мешковатых штанов. Мотня у штанов болталась возле колен, что делало Валеру похожим на афганского моджахеда. Во всей его плечистой фигуре ощущалась физическая сила. Он легко поднимал тяжёлые металлические детали и без напряжения орудовал увесистым молотком, сбивая окалину со сварного шва. Работал Валера красиво, не произнося лишних слов, и не меняя сосредоточенного выражения лица. Надвигая сварочную маску с темени на лицо, он бросал, не оборачиваясь, короткое предупреждение: «Глаза!». В его устах это звучало почти торжественно, как «Да будет свет!». И спустя мгновение ослепительная вспышка освещала самые тёмные закоулки котельной, а люди и предметы обретали тени, дрожащие в пульсирующих отсветах электросварки. Он был подлинным «сумрачным богом» полутёмной котельной — рождал в ней свет и, разбрызгивая тысячи искр, в клубах дыма и копоти расплавлял металл. Им нельзя было не восхищаться. Глядя на него, я не мог поверить, что это тот самый алик, который вчера пытался сплясать в клубе.
К концу дня небо опять затянулось тучами и в котельной стало совсем темно, но к тому времени мы уже управились. Я вышел на улицу и принялся рассматривать свои брюки, которые в результате ударного труда окончательно потеряли свой столичный лоск. В этом было своё преимущество: в местных условиях довольно трудно соответствовать офисному дресс-коду, теперь же можно было не опасаться лишний раз ненароком испачкать одежду.
Подошёл Валеев:
― Тимофеич решил нас поощрить, дал немного денег. Мы решили отметить это дело. Ты тоже участвовал, так что приходи вечером ко мне домой.
― А можно я приведу приятеля?
― Приводи, а то мы его почти и не видели. Какой-то он нелюдимый!
― Да нет, просто он рвётся домой, сильно скучает, поэтому ничего ему не мило.
― Пусть приходит, мы его развеселим.
Я специально заговорил о Вадиме. Мне хотелось, чтобы он не только немного развеялся, но и окунулся в местную жизнь ― смотришь, он и поменяет своё негативное мнение об Острове и его обитателях. А пока я направился в посёлок — занятия в школе уже закончились, и было самое время воспользоваться приглашением Ильи Сергеевича.
…Дом учителя стоял рядом со школой и ничем не выделялся из ряда таких же жилых строений. Встретили меня приветливо. Вообще на Острове к приезжим относятся доброжелательно и с интересом — сказывается ограниченность круга общения. Жена Ильи Сергеевича, тоже учительница, представилась Марией Ивановной. Внешним видом ― благородной статью, умным, всё понимающим взглядом сквозь старомодные очки ― она представляла собой полную противоположность своей тёзки, известного фольклорного персонажа ― «учительницы Марьиванны». На правах хозяйки дома Мария Ивановна предложила накормить меня, но я отказался, так как время было уже не обеденное, а ужинать мне предстояло у Валеева. Мария Ивановна ушла готовить чай, а я огляделся.
На первый взгляд показалось, что дом перегружен мебелью. Но как раз мебели ― в обычном понимании ― было мало. Все стены были заставлены шкафами и самодельными полками, заполненными всевозможной печатной продукцией — журналами, тонкими брошюрами и толстыми фолиантами. Книги стояли стройными рядами, самые большие из них, не умещающиеся по высоте, лежали на рядах горизонтально сверху, некоторые выглядывали из глубины полок. Однако места на полках всё равно не хватало, поэтому подоконники, тумбочки и даже стулья использовались отнюдь не по своему назначению — на них тоже лежали книги и журналы. Всё выглядело так, словно главными в этом доме были не люди, а книги. Именно они занимали больше всего пространства, оставляя людям только проходы между шкафами и полками.
Возле окна стоял большой стол с керосиновой лампой посередине. Оба учителя, когда проверяли тетрадки учеников, сидели напротив друг друга. С одной стороны лежала стопка книг, в названии которых первым словом стояло «история», с противоположной стороны на корешках присутствовало словосочетание «русский язык».
— Вы преподаёте историю? — Спросил я, чтобы завязать разговор, хотя и сам догадался, с какой стороны стола сидел Илья Сергеевич.
— Да, — ответил он, — и всемирную, и отечественную.
― В школе я очень любил уроки истории, но по её окончании у меня в голове остался полный сумбур. Для меня главы в школьных учебниках были как редкие вспышки, выхватывающие из темноты веков случайные исторические события. А в результате темнота в промежутках между этими вспышками становилась ещё гуще. Поэтому связного представления об историческом процессе после школьных уроков у меня не возникло. Однажды мне встретилось выражение «Великое переселение народов». Я был потрясён ― оказывается, когда-то в прошлые века какие-то народы куда-то переселялись, а я, окончив школу, ничего об этом не слышал! И до сих пор встречаю упоминания об исторических личностях, народах и целых государствах, о которых в учебниках не было ни слова.
― Вы правы, но школьный курс и не предназначен для того, чтобы дать полное и всеохватывающее представление об истории человечества. Конечно, мы стараемся учить детей так же хорошо, как учили нас. Однако основная задача образования ― заложить фундамент для самообразования. Современный человек должен изучать историю всю жизнь. Тем более, что нам повезло ― ведь история нашей страны такая замечательная! Отнюдь не многие народы могут похвастаться такой героической, хотя зачастую и трагической, историей. Впрочем, трагического в ней было больше, чем хотелось бы.
В этот момент пришла Полина. Судя по всему, она часто бывала в доме учителей ― в прихожей её ожидали личные шлёпанцы, да и сама она не ощущала себя гостьей, без лишних слов усевшись на диван, поджав под себя ноги. Так ведут себя домашние кошечки, сворачиваясь колечком на привычном месте.
Я решил, что вводную часть разговора можно считать законченной, все приличия соблюдены. И задал вопрос, ради которого сюда пришёл.
― Кстати, Илья Сергеевич, по поводу трагического в нашей истории… Распад Союза до сих пор переживается очень тяжело. Думаю, и Вами.
― Конечно. Какой нормальный человек может радоваться гибели своей Родины? — Учитель глубоко вздохнул. — Это наша вечная боль.
Собеседник почувствовал мой настрой. Добродушный толстяк исчез, теперь передо мной сидел человек, готовый к серьёзному разговору и жёсткой полемике. До этого круглое полное лицо учителя было доброжелательно-вежливым, но теперь оно напряглось, прорезались лицевые мышцы, взгляд из-под прищуренных век приобрёл стальную твёрдость. Должно быть, ученики побаивались его в том числе и потому, что видели иногда и таким.
― Вы историк, поэтому разбираетесь в подобных вопросах лучше меня, простого обывателя. Скажите, в чём Вы видите причины распада СССР? Кто конкретно главный виновник? Горбачёв, Ельцин, ЦРУ, НАТО или кто-то ещё? Я много размышлял над этим вопросом, но так и не нашёл ответа. Точнее, ответов встречал много, но это и означает, что единственно правильный ответ до сих пор не найден.
Учитель кивнул, давая понять, что понял мой вопрос. Он задумался, опустил глаза, на несколько секунд как бы «ушёл в себя».
― Безусловно, все названные Вами персонажи и организации сыграли свою разрушительную роль. Однако представьте себе на секунду, что президентом США избран советский «боец невидимого фронта»…
― Штирлиц?
― Условно говоря, Штирлиц. Как, по-Вашему, смог бы он развалить Америку?
― Вряд ли.
― Я тоже так думаю. Ущерб он, конечно, нанёс бы большой, даже мог спровоцировать серьёзный кризис. Но в итоге система устояла бы. Главный вопрос: почему мы с Вами в этом уверены? Наверное, потому, что понимаем: у американского капитализма ― пока! ― прочный экономический базис. Что касается СССР, то знающие и компетентные люди, в самом деле, приводят разные причины его распада, от падения цен на нефть до прямого предательства части руководства страны. Я полагаю, все эти факторы и ещё многие другие действительно оказали влияние на ситуацию. Но они сработали только на фоне главного, фундаментального обстоятельства. Советский Союз представлял собой особую социально-экономическую систему, и ключевое слово здесь — «экономическую». Вот в экономике, точнее, в политэкономии, и надо искать фундаментальную причину.
― Так что же не получилось?
― Это вопрос не к историку, а к политэконому, ― засмеялся Илья Сергеевич. ― Вспомните, как первоначально ставилась задача: социализм должен победить капитализм прежде всего экономически. Обратите внимание, победить не военным путём, не танками или ракетами, а за счёт более высокой производительности труда. Эта задача, к сожалению, не была выполнена.
Теперь настала моя очередь высказаться. У меня своя точка зрения на историю СССР, и мне было интересно, что по этому поводу скажет такой авторитет, пусть и местного значения, как Илья Сергеевич.
― Может быть, всё дело в людях, в человеческой природе? Человек ведь существо биологическое, и эта его животная сущность оказалась несовместима с законами социализма, всеобщим равенством, мало отличающимся от уравниловки. Я думаю, Вы не станете возражать, что люди индивидуалисты, эгоисты по своей природе. Они руководствуются главным образом соображениями личной выгоды, стремятся удовлетворить свои собственные потребности. И это очень мощный фактор, ведь давно замечено, что интересы движут человечество. Вот личные интересы людей и передвинули вектор исторического развития с общественного строя, искусственно, волюнтаристским путём созданного после насильственного революционного переворота, в направлении естественной, капиталистической эволюции. Просто потому, что капитализм в большей степени соответствует человеческой натуре.
После моих слов молчавшая до сих пор Полина встрепенулась и, воспользовавшись тем, что Илья Сергеевич медлил с ответом, горячо стала мне возражать.
― Действительно, та точка зрения, что все люди индивидуалисты, очень распространена. Но она неверна или, лучше сказать, не совсем верна. Я работаю с детьми и вижу, что один ребёнок отнимает игрушки у других детей, а другой не может есть шоколадку, если точно такую же не дадут его приятелю. Скорее всего, эти различия заложены в генах, поэтому природа с таким постоянством воспроизводит обе линии поведения в сменяющих друг друга поколениях.
Илья Сергеевич молча кивал в подтверждение того, что он согласен — учитель и его бывшая ученица думали одинаково.
— Вы живёте в Москве, так посмотрите, как ведут себя люди в толпе ― в магазине, на транспорте, на улице, и Вам всё станет ясно, — продолжала Полина. — Одни, их большинство, ведут себя так, словно кроме них никого вокруг больше нет, они признают только свои собственные интересы, и возмущаются, если им указывают на необходимость учитывать интересы других людей. Их цель ― всех растолкать и первыми добраться до желаемого блага. Но есть и другие, которые никогда не станут толкаться. Они знают — они просто уверены! — что никогда не будут счастливы, если их благополучие будет достигнуто за счёт других людей. Поэтому люди подобного склада стремятся не к личному, а общему благу, даже в ущерб собственным интересам. Их цель ― справедливость. Именно стремление к справедливому решению всех проблем, а не желание любой ценой удовлетворить личные потребности определяет мотивы их поведения. Первые индивидуалисты, вторые коллективисты. Первых намного больше, чем вторых. И первые никогда не поймут психологию вторых.
Эта схема показалась мне слишком надуманной.
― Полина, а не слишком ли Вы упрощаете? Если согласиться с Вами, то впору всем повесить на шею таблички ― «индивидуалист», «коллективист». Но жизнь не тельняшка, она состоит не только из светлых и тёмных полос, существует масса полутонов.
Тут Илья Сергеевич вскочил с места и начал ходить взад-вперёд по комнате. Так ведут себя очень эмоциональные люди ― не ожидал такого от спокойного с виду добряка!
― Конечно, нельзя провести чёткий водораздел. Граница между людьми с преобладанием эгоистических мотивов поведения и коллективистами размытая, ― начал он. ― Но большинство людей группируются возле этих двух полюсов. Причём капитализм и рынок ориентируются на субъекта-индивидуалиста. Это именно он предстаёт в образе пресловутого «экономического человека», который шурует «невидимой рукой» в «чёрном ящике» рынка. Буржуазное государство ― это власть индивидуалистов. Право этого государства представляет собой идеологию индивидуализма, возведённую в ранг закона. Одновременно оно призвано обуздать его крайние проявления.
― Выходит, в капиталистическом обществе нет места коллективистам?
― Полина правильно сказала, что они присутствуют в любом обществе. Но при капитализме коллективисты вынуждены жить под властью и по законам индивидуалистов. Они ― маргинальное меньшинство. Но именно они составляют активную часть левых партий, они поднимают людей на борьбу с несправедливостью и совершают революции.
Мария Ивановна принесла чай, но Полина и Илья Сергеевич, не обратили на это внимания. Только я из вежливости стал помешивать ложечкой в чашке.
― Давайте вернёмся к СССР. Насколько я понимаю Вашу логику, Вы ведёте к тому, что Советский Союз был коллективистским государством?
― Да, это была попытка коллективистов заставить индивидуалистов жить по социалистическим законам, — продолжал мне отвечать Илья Сергеевич. — Индивидуалистов, то есть, большинство населения, не только убеждением, но и принуждением заставляли принимать коллективистские принципы и следовать им в жизни. На этом была построена система воспитания, в этом направлении работали литература, кино и вообще вся государственная пропаганда. До поры, до времени это удавалось. И пока это удавалось, система работала в целом эффективно.
Подобные вопросы явно не раз обсуждались в этом доме, поэтому точка зрения учителя выглядела убедительной. Но и я не собирался отступать со своей позиции.
― Илья Сергеевич, всё-таки меня смущает наличие элемента принуждения в Вашем объяснении. Разве нельзя было обойтись без того, чтобы ломать сложившуюся веками естественную натуру человека? Не в этой ли насильственной ломке корень всех проблем?
Мария Ивановна, на секунду поймав взгляд Ильи Сергеевича, молча показала ему на остывающий чай. Он, проходя мимо, с ласковой улыбкой слегка прикоснулся к её плечу, давая понять, что понял, но продолжал говорить.
― Ваш вопрос, Сергей Николаевич, вполне закономерен. Но дело в том, что каждый способ производства создаёт и воспроизводит тот тип человека, который необходим ему для обеспечения его функционирования. Тот, который мы называем социалистическим, не был исключением, он тоже нуждался в определённом, конкретном типе трудящегося. Я думаю, Вы не будете возражать, что индивид с рыночной психологией не смог бы обеспечить столь длительное существование социалистической системы в нашей стране. Именно по этой причине вся политика государства была направлена на воспитание не потребителя, а гражданина, нам, советским людям, прививались не модные ныне толерантность и политкорректность, а патриотизм. В качестве ориентира социального поведения пропагандировался коллективизм, подразумевающий приоритет общественных интересов над личными, бескорыстное служение своему народу, своей стране. Я думаю, Вы успели застать то время и согласитесь со мной.
Тут я испугался, что сейчас Илья Сергеевич заговорит про «социальную ответственность бизнеса» и мне придётся в присутствии Полины лопотать что-то невнятное и прятать глаза. Поэтому я поспешил согласиться.
― Я не стану возражать. Но и Вы должны признать, что в конечном итоге коммунистическая идея потерпела поражение. И это исторический факт, который невозможно опровергнуть.
― А каково, по-Вашему, содержание коммунистической идеи?
Я почувствовал в вопросе подвох, но у меня был только один вариант ответа.
― Ну, это не моё мнение, я могу только сослаться на классиков. Конечная цель, насколько я помню, в том, чтобы, получив от каждого человека по способностям, дать ему в соответствии с его потребностями.
Все мои собеседники заулыбались. Объяснить мне, насколько я не прав, взялась Полина. Она спустила ноги с дивана и накренилась всем телом в мою сторону, что обычно свидетельствует о стремлении склонить собеседника на свою сторону. В её словах звучала та же убеждённость, что и у Ильи Сергеевича, но в отличие от него, кроме русского языка она использовала ещё два ― жестов и мимики.
― Суть коммунистической идеи, конечно, не в этом. Основоположники марксизма видели конечную цель коммунистических преобразований в создании нового человека. Я сказала «создание нового человека», но это существенное упрощение, допустимое разве что для краткости. Создать нового человека, конечно, нельзя, можно только обеспечить предпосылки для его появления. Поэтому правильнее и точнее говорить об освобождении человека от всех форм зависимости и отчуждения. Ведь в наше время обычный трудящийся отчуждён от средств производства, результатов своего труда, зачастую ему недоступны хорошее образование и качественная медицинская помощь. Условия, в которых он вынужден существовать, ограничивают его возможности приобщиться к научным знаниям, богатствам культуры и так далее. С этой точки зрения удовлетворение основных потребностей ― то, что в Вашей интерпретации звучит как «дать по потребности», выглядит уже не самоцелью, а лишь средством освободить человека от постоянной погони за материальными благами, поскольку в этой гонке, поглощающей все его силы, он далеко не всегда может реализовать собственный потенциал.
«Может, они лучше знают теорию, ― думал я о своих оппонентах, ― но факты на моей стороне, и сейчас я прижму их к стенке».
― Хорошо, не стану вступать в дискуссию по поводу такого понимания идеи коммунизма. У шахматистов есть поговорка: «Теория абстрактна, а игра конкретна». Её смысл в том, что в теории всё может выглядеть однозначно, но играют-то люди, поэтому конечный результат непредсказуем. Это верно не только для шахмат: часто в жизни прекрасные начинания в итоге заканчиваются неудачей. Вы же не станете оспаривать тот факт, что попытка реализовать коммунистические принципы на практике, пусть и в такой интерпретации, как представила Полина, закончилась крахом?
― Оспаривать не станем, ― опять вступил в разговор Илья Сергеевич. Он так и продолжал ходить по комнате из угла в угол, повернув голову в мою сторону. ― Это был первый опыт, и он закончился трагически. Но это оптимистическая трагедия. ― Последние слова он выделил голосом, явно намекая на известную пьесу. ― Разве можно категорично утверждать, что советские коммунисты не достигли своей цели? Они ведь и в самом деле воспитали, «создали» этого нового человека с коллективистской психологией и невозможной при капитализме мотивацией к труду. Выросли целые поколения, которые рассматривали свой труд не только с точки зрения личного интереса, а как социальное служение.
Не знаю, сознавали ли мои оппоненты парадоксальность ситуации: они доказывали преимущества социализма мне, капиталисту и богатому буржуа. «Жалко, здесь нет Вадима, вот была бы грандиозная битва!», ― подумал я, но вслух спросил:
― А Вы не преувеличиваете?
― Отнюдь! Советская эпоха родила такое явление, как массовый трудовой энтузиазм ― вещь совершенно немыслимую в условиях господства частной собственности. Вы только вдумайтесь: люди работали на пределе сил, выполняя пятилетний план за четыре года, не в расчёте на более высокую зарплату ― хотя и этот фактор присутствовал ― а ради роста могущества Родины. Несколько поколений этих «новых русских» создали Великую Страну ― великую не только экономически, но и духовно. Они доказали, что изменение общественной среды, экономических условий существования человека меняет и его самого. И это позволяет с оптимизмом смотреть в будущее.
Тут я вздрогнул: о чём-то похожем я сам вчера говорил Вадиму.
― Социальное давление коллективистской идеологии было столь сильным, что оно изменяло индивидуальную психологию многих людей, а самые убеждённые индивидуалисты были вынуждены мимикрировать под коллективистов, ― продолжал Илья Сергеевич. ― Возьмите нынешних оголтелых антикоммунистов ― в большинстве своём это бывшие коммунисты, причём зачастую не показные, а самые настоящие, правоверные. Только приняв коммунистические принципы ― хотя бы внешне, но часто, и душой ― индивидуалисты могли выжить в коллективистском обществе. Таким образом советская экономическая система «выковывала» требуемый ей человеческий материал. И дело не ограничивалось лишь нематериальной мотивацией к труду. Ведь наивысшие во всей истории массовые проявления человеческого духа были явлены миру именно в СССР.
— Сейчас о коммунистической идеологии принято говорить только в пренебрежительном тоне. Не слишком ли Вы преувеличиваете её влияние на людей? — Аргументы моих собеседников всё ещё не поколебали мой природный скепсис.
— Отнюдь! Коммунизм как идеологию часто уподобляют религии, и эта аналогия имеет под собой серьёзные основания. Например, в том, что касается мессианской сущности марксизм мало чем отличается от христианства. И в плане воздействия на сознание людей аналогия тоже очевидна. Ведь далеко не все религиозные люди являются альтруистами, напротив, большинство из них эгоисты, что не мешает им, однако, быть искренне, я подчёркиваю, искренне верующими и соблюдать, хотя бы отчасти, религиозные предписания.
После работы в котельной меня томила жажда. Я уже допил свой чай, а при этих словах машинально отпил из чужой, ещё не тронутой чашки. В ту же секунду я сообразил, что натворил, смутился, инстинктивно замер и украдкой бросил взгляд по сторонам. Но Илья Сергеевич с Полиной даже не заметили моего «прокола», а Мария Ивановна смотрела на меня такими добрыми глазами, что я, виновато улыбнувшись ей, отпил ещё.
— Можно со всей категоричностью утверждать, что СССР располагал наилучшим «человеческим материалом» в истории, если это выражение не режет Вам слух, — вставила реплику Полина. — Советский человек высшее достижение цивилизации за все пять тысяч лет её развития. И этот «материал» не возник ниоткуда, он был создан.
Было заметно, что мои собеседники старались убедить меня в том, в чём сами они были твёрдо уверены. Я понимал, что их аргументы, так же, как и мои, основаны на фактах. Но вопросы оставались.
― Если принять Вашу логику, то бурные события, предшествовавшие распаду Советского Союза, можно рассматривать как бунт индивидуалистов в коллективистской стране. Судя по результатам, бунт бессмысленный для большинства его участников и беспощадный по отношению к ним же самим. Я правильно Вас понял?
― Если и говорить о бунте, то он случился в сознании людей, по крайней мере, значительной их части, — отвечал мне Илья Сергеевич. — Произошёл небывалый всплеск частнособственнических инстинктов, который повлёк за собой радикальный и демонстративный, показной разрыв с прежними моральными и нравственными нормами.
― Почему же люди вдруг изменились?
― Отнюдь не вдруг, это был длительный процесс. Вы, возможно, помните одно из главных положений исторического материализма: «общественное бытие определяет общественное сознание»? Так вот, изменения в сознании советских граждан стали следствием вполне конкретных объективных причин.
― Каких?
― Эти причины, как я уже сказал, следует искать в области политической экономии. Я думаю, способ производства оказался не совсем адекватен существовавшему на тот момент уровню технологического и духовного развития общества. Но это слишком сложная тема, которую мы сегодня уже не успеем обсудить.
Разговор продолжался уже немало времени, и требовалось время на осмысление сказанного. Заметив признаки усталости на моём лице, молчавшая до того Мария Ивановна решила вмешаться.
― Давайте поблагодарим Сергея Николаевича, — сказала она.
Я не понял:
— Чем же я заслужил вашу благодарность? Ведь я не во всём согласен с вами.
— Именно этим и заслужили. Мы-то все единомышленники, поэтому редко обсуждаем подобные темы между собой, а Вы предоставили нам такую возможность.
После этого хозяева и Полина задали ещё много вопросов о жизни в Большой России и совсем немного — о моей собственной жизни. О судьбе завода тактично не спрашивали. Я допил вторую чашку чая и стал прощаться — пора было идти ужинать к Валееву.
Глава 10
Мужчины в вещах ценят прежде всего функциональность. Для них главное, чтобы вещи хорошо выполняли своё основное предназначение. Женщинам этого мало, им надо, кроме того, чтобы всё выглядело красиво и хорошо смотрелось. Дом Валеева был настоящим царством функциональности. Простой гвоздик в качестве вешалки, слой пыли на мебели, бахрома обоев возле пола, чайная кружка с отколотой ручкой и множество других признаков, рассыпанных по квартире, служили верным указанием на то, что в этом доме уже давно не было женщины.
На одной из стен комнаты, как водится на Острове, висели фотографии. На всех снимках был изображён мальчик ― совсем маленький, постарше, серьёзный, смеющийся. На нескольких из них рядом с мальчиком присутствовали молодая симпатичная женщина или сам Дамир, но фотографии, где были бы только он с женой, отсутствовали.
Хозяин в протёртой до дыр тельняшке жарил картошку на керосинке. Из гостей кроме нас с Вадимом были Фима и Валера. Последний явно томился в ожидании начала ужина. Он периодически с заметным усилием, как будто у него болело воспалённое горло, сглатывал слюну. Направление его мыслей выдавала нервная барабанная дробь пальцами по столу и тоскливые взгляды в сторону буфета. Фима же, как водится, и здесь не мог усидеть на месте и всё время порывался помочь Валееву, но тот отмахивался от него локтем, не переставая перемешивать картошку на сковородке. Отец Андрюха отсутствовал, он работал во вторую смену.
Вадим был не в духе. Вообще после приезда на Остров я не видел его улыбающимся или даже доброжелательно-нейтральным, только нахмуренным, в сумрачном настроении. Обстановка в доме не добавила ему веселья. Заметив взгляд, полный ненависти и презрения, который он бросил в сторону Валеры, я даже вздрогнул. Не допустил ли я ошибку, взяв его с собой?!
За столом нам с Вадимом Дамир предоставил стулья, остальных гостей усадил на табуретки, сам же примостился на поставленном на торец большом ящике, покрыв его куском материи.
Мы пришли не с пустыми руками — купили бутылку коньяка и большую банку импортной ветчины, простоявшие в подсобке у Натальи с незапамятных времён. Сначала разлили по стаканам коньяк.
— За что выпьем? ― Спросил Дамир.
Все задумались. Валерка, которому до того хотелось поскорее «принять на грудь», что у него от нетерпёжа аж челюсть тряслась мелкой дрожью, нашёлся первым:
— За устойчивый рейтинг и мощную харизму!
Тост одобрили. Выпив, Валера заметно успокоился. Его глаза засияли, а лицо размякло и расплылось в блаженной улыбке.
— Хорошо! Но мало.
— Не торопись, ― осадил его Валеев. — А то ты слишком быстро пьянеешь.
Я решил поддержать Валеру:
― Да нет, он ещё не пьяный.
― С-с-сомнения трактуются в п-пользу обвиняемого, — отозвался Валера и покачнулся, ухватившись обеими руками за стол. Он заметно «поплыл», чего я не сразу заметил.
Старшина продолжал смотреть на него изучающим взглядом, а потом произнёс:
― Между прочим, ты мне скоро понадобишься на батарее. Сможешь выйти из запоя?
Валера задумался на добрые полминуты. Его физиономия попеременно отражала то слабую надежду, то глубокое сомнение.
— Нет, не смогу, — наконец, обречённо изрёк он.
— Ну, и что будем делать?
Валера опять задумался.
— Запри меня дня на три в своей каморке на заводе. И не выпускай, даже если буду просить.
У него был такой вид, словно он сам на себя доносил в полицию.
— Да ты ногтями всю дверь исцарапаешь.
— Исцарапаю или нет, это тебя не касается. Сделай, как говорю.
― Да что ты будешь там делать столько времени?
Лицо Валеры не выражало ничего, кроме угрюмой решимости.
― Это моё дело. Буду размышлять о смысле жизни… Вот завтра с утра опохмелюсь, и приду к тебе сдаваться.
— Ну ладно, договорились. Но ты меня не обманешь?
Валера чуть не протрезвел от возмущения:
— Дамир, ну мы же жентельмены!
Мне хотелось, чтобы оценили принесённый нами дорогой коньяк, я поинтересовался:
― Раньше доводилось пить такой коньячок?
— Случалось… — Буркнул Фима. В его голосе я не расслышал энтузиазма. — У нашего директора, Тимофеевича, на юбилее.
— Ну и как?
— Слабоват, — высказал своё авторитетное мнение Валера.
— Вкуса он не имеет, — добавил Фима.
— Точно. Пьёшь, и ничего не чувствуешь, — подвёл итог старшина.
То ли дело «Божья роса»! Вот про неё не скажешь, что она не имеет вкуса! Особенно после коньяка. Между тем, однако, я начал находить в «термоядерной» свои... нет, не прелести, конечно, но определённые преимущества. Просто сей неблагородный напиток надо правильно пить. Главный его недостаток ― противный сивушный запах. Поэтому стакан до последнего момента лучше держать в стороне от носа, а когда пьёшь, то следует задерживать дыхание. А потом надо быстро-быстро чем-нибудь заесть или, как поступал Валеев, понюхать чёрный хлеб. При соблюдении этих условий — оно, вроде как, и ничего! Может, у «Хенесси» запах получше, зато «Божья роса» забористее. В условиях Острова это её качество куда важнее тонкого аромата. Что и подтвердил Валера, влив в себя очередные полстакана:
― Это вам не хухры-мухры!
Он достал папиросу толщиной с палец и попытался её закурить, но старшина, как хозяин дома, запретил ему, сославшись на то, что за столом есть и некурящие.
Валера поморщился:
— Эх, тяжёлая жизнь у нас… — И неожиданно закончил: — У алкоголиков!
Я заметил, что Фима как-то нерешительно смотрит на принесённую нами ветчину.
― Чего ты её разглядываешь?
― Этот розовый предмет в желе ― пища для размышлений. Вот и размышляю, стоит ли её есть?
― Попробуй.
Фима попробовал.
― Ну и что?
― Гаджет.
— Это как? Что такое гаджет? — Отреагировал на незнакомое слово, неизвестно как залетевшее на Остров, Валера.
— Откуда я знаю! Но это точно гаджет. ― Фима аж поморщился. ― С той отбивной, что моя жена готовит, не сравнить.
― Ну-у, что говорить про твою жену… К ней даже моя Клавка бегает на консультацию.
Дамир кивнул, подтверждая кулинарные способности Фимовой жены, однако заметил с усмешкой, намекая на хилую комплекцию самого Фимы:
― Да только не в коня корм.
За столом стало весело. «Божья роса» по сравнению с коньяком ― как аккордеон против фортепиано. Но и аккордеон способен заставить завибрировать самые тонкие струны души. Наступил тот самый благодатный момент, когда все выпили и расслабились, но ещё не запьянели настолько, чтобы притупились реакции. Языки развязались, однако до стадии, когда они станут неповоротливыми, как бегемот в малогабаритной квартире, было ещё далеко.
― А как Вам наша «Божья роса»? У меня она самая лучшая на Острове, ― спросил Дамир, обращаясь к Вадиму. Вадим, который демонстративно налегал на ветчину, ответил ему ничего не выражающим, «стеклянным» взглядом. Так поступают, когда не хотят удостоить собеседника ответом. Я поспешил сгладить неловкость:
― Пробирает. Вернусь в Москву, я вам цистерну спирта вышлю.
― Нет, цистерну не надо ― сопьёмся. Вот пару бочек было бы в самый раз.
Фима с Валерой закивали, соглашаясь, что пара бочек — самое оно.
Захмелевший Валерка, оглядывая неказистое жилище Валеева, решил воззвать к совести хозяина:
― Дамир, ну как тебе не стыдно жить без жены? Скоро запаршивеешь вконец!
Вопрос старшине не понравился, но ответил он без злобы:
― А ты сам-то не запаршивеешь в своей котельной?
― Котельная ― это временное убежище. Я в ней не защищаюсь от семьи, а наоборот, защищаю семью от себя. Ты вот сторонишься женщин, а я, в отличие от тебя, феминист.
Старшина засмеялся так, что даже закинул назад голову:
— Так ты у нас, выходит, представитель лучшей половины человечества? Гей ― на букву «п»? А троих детей «настрогал» для маскировки?
Валера заметно обиделся.
― Можно подумать, ты меня не знаешь. Я с рождения мужик!
— Наш капвторанг говорил, женщинами не рождаются, женщинами становятся.
— Умный ты, человек, Дамир, но валенок неучёный. Того не знаешь, что феминист — это тот, кому женщины не только нравятся, но он их при этом уважает.
Старшина продолжал смеяться:
— Да ты посмотри, каких козлов они иной раз любят, ну как при этом их можно уважать?!
Никто не отреагировал на последнюю фразу старшины ― должно быть, каждый за столом мысленно «примерил» её на себя. Что касается меня, то ко мне это точно не относится. Хотя бы потому, что меня ни одна женщина, кроме мамы, не любит. Уж не говоря о том, что козлом я себя не считаю.
Дамир похлопал Валеру по плечу и примирительно сказал:
― Ладно, успокойся, все знают, что ты придерживаешься правильной ориентации.
Но Валеру было нелегко успокоить.
— Опять начинаешь? «Ориентация» — нехорошее слово! Нет у меня никакой ориентации! ― По резкому тону, с которым он произносил слова, было видно, до какой степени он разозлился.
— Ну хорошо, хорошо, прости. Никто не сомневается, что ты любишь женщин.
― Нравится ему это богоугодное дело, ― вставил Фима.
― Всем нравится. ― Последнее слово осталось за старшиной.
В качестве знака примирения он предложил выпить за то, чтобы у нас в штанах оттопыривались не только карманы. Возражений не последовало. Выпили. Закусили.
― Я слышал, у турецкого султана было семьсот жён, и все неописуемой красоты, ― не захотел оставлять всегда актуальную тему Фима.
― Счастливчик, ― пробурчал Валера.
Но Дамир неожиданно возразил ему:
― Не скажи. Из семисот красивых женщин невозможно выбрать одну-единственную, самую-самую, они же все как будто на одно лицо! Я не удивлюсь, если султан выбирал из них как раз самую страшную ― она хоть как-то выделялась на общем фоне, обладала индивидуальностью.
― Если б я был турецкий султан... ― Я хотел напомнить старую дворовую песню, но закончил неожиданно для самого себя: ― То поступил бы точно так же.
Уверен, никто из присутствующих, даже Вадим, не догадался, насколько серьёзный смысл я вложил в свою реплику.
Дружно выпили за то, чтобы перечень наших мужских достоинств не ограничивался одним-единственным. Опять закусили…
Вот так и дальше продолжался бы весёлый трёп за бутылкой на «вечные» мужские сюжеты и закончилось бы всё, как пел известный бард, «без слёз, угроз и крови», если бы не Вадим. В отличие от меня, он чувствовал себя совершенно чужим в компании «аборигенов», что, однако не мешало ему испытывать чувство превосходства по отношению к ним.
До этой командировки я и не подозревал, что Вадим до такой степени политизирован и проникнут либеральной идеологией. Боюсь, если ему поручить написать инструкцию на скороварку, он и туда умудрится воткнуть несколько антисоветских пассажей. Ему не терпелось доказать островитянам, как всё на Острове неправильно и какие неправильные они сами. Своим упорным стремлением во что бы то ни стало посеять семена истины в души заблудших туземцев он напоминал христианского миссионера.
Было заметно, что у него «зудело». Он сидел молча, насупившись, поглядывая на остальных без особой доброжелательности. До поры, до времени он не пытался затевать спор. Однако, когда в качестве очередного тоста Вадим переиначил гамлетовский вопрос: «Пить или не пить? Вот из зе квесчин!», стало ясно, что он здорово захмелел, а в этом состоянии отказывают тормоза даже у более тренированных «бойцов».
― Вот вы всё жалуетесь на тяжёлую жизнь, но уже забыли, что раньше было ещё хуже, ― внезапно сказал он, поставив стакан на стол, и по горящим глазам я понял, что его уже не остановить. ― Вы не хотите вспоминать беспросветную жизнь при Советах, когда в продаже даже туалетной бумаги не было.
― Вы нам мифы о прошлом не рассказывайте, мы жили в том прошлом… ― Начал было Фима почти с той же интонацией, с которой шёл застольный разговор до этого, но Вадим перебил его.
― Я тоже в нём жил! ― Он почти кричал. ― Мне было противно и унизительно жить в стране, в которой электрички пахли колбасой, а за финским сервилатом, которым сейчас все прилавки завалены, приходилось ехать на Старую площадь и в магазине напротив ЦК выстаивать сумасшедшую очередь. Синюшных кур с остатками перьев не просто продавали, их внезапно «выбрасывали» в продажу. Если вы в такой момент не оказывались в нужном месте, значит, тем хуже для вас. Тут в домах стены коврами завешены, а вы забыли, как они доставались? В том смысле, что дефицит не покупали, его «доставали». Лучшим подарком молодожёнам был талончик на ковёр, по которому его можно было получить без очереди, утренних перекличек и трёхзначных номерков на ладонях. Я хочу жить, а не прозябать! В отличие от вас я не забыл идиотизм прежней жизни, унизительные очереди за самым элементарным. Ну разве не идиотизм, что «работники торговли» относились к элите общества, некоему высшему классу? Не желаю гордиться знакомством с товароведами и продавцами! Не хочу снова начать отмывать полиэтиленовые пакеты! Вы уже забыли такое слово ― дефицит?
― Раньше был дефицит товаров, а сейчас дефицит денег. А по большому счёту, раньше мы хорошо жили. И если бы такие, как Вы, не отняли у страны несколько пятилеток, сейчас жили бы ещё лучше.
Веселье покинуло нашу компанию. Все, кроме Вадима, сидели, положив локти на стол и уткнувшись глазами в столешницу, словно пытались что-то разглядеть на её поверхности. По злому тону Фимы я понял, что ни хмурое высокомерие Вадима, ни его презрительные взгляды не остались незамеченными.
― Да не жили бы лучше! Советская экономика до сих пор продолжала бы игнорировать интересы потребителя. Это свойство было заложено в ней с самого её основания. А основатели-то кто? Первый вождь придумал какую-то шизохреническую теорию, а второй написал «Материализм и империя кретинизма». Так вот, такой империей кретинизма и был ваш Совок!
Услышав слово «Совок», молчавший до того Валеев вздрогнул и напрягся.
― Господин, Вы можете говорить, что хотите, но Родину мою не оскорбляйте!
Это «господин» было произнесено Валеевым с сильным нажимом. Тем самым он как бы провёл по столу незримую границу, по одну сторону которой сидел он с друзьями, а по другую сторону, за границей, остался Вадим. А я? Куда он поместил меня? Но Валеев сосредоточенно, в упор посмотрел на Вадима, словно меня здесь не было вовсе, а потом опять упёрся взглядом в стол.
Однако Вадим никого сейчас не слышал. Его бесила бестолковость и упёртость собеседников.
― Вы стояли в очередях, а «верные сыны партии» отоваривались деликатесами в закрытых спецраспределителях. Они пели хвалу «человеку труда», а при этом жрали в три горла за ваш счёт. Обманывали вас, как дурачков, бредовыми идеями.
— Раньше мы были рабочим классом, а стали работягами. ― Неожиданно подал голос Валера сильно заплетающимся языком. — Тогда нас называли гегемонами, а теперь обзывают быдлом.
― Сейчас, по крайней мере, всё честно. ― Вадим не удостоил Валеру даже взглядом. ― Теперь зарплату не «получают», а зарабатывают. Вы должны понять, что время всякой халявы типа бесплатной медицины прошло!
― Нет, это сейчас халява: сотни и тысячи человек трудятся в поте лица за гроши, чтобы один жил в своё удовольствие. ― Фима уже не стеснялся бесцеремонно перебивать Вадима.
Оппоненты Вадима были не сильны в политике и не умели складно излагать свои мысли, но они имели своё мнение, основанное на каком-то внутреннем, выношенном всей их предыдущей жизнью, убеждении. Вряд ли они смогли бы его внятно сформулировать, но оно не было от этого менее твёрдым.
― Мне было душно в Совке! ― Валеев, снова услышав это слово, поднял голову и с лютой ненавистью в упор посмотрел на Вадима. ― Я там задыхался. Проклятые коммуняки обложили человека со всех сторон запретами и хотели, чтобы он, как трамвай, двигался по рельсам, которые они для него проложили. А вот сейчас, наконец, я свободен! Я могу купить всё, что пожелаю, и куда угодно могу поехать. Не хочу, чтобы члены Политбюро снова указывали мне, что можно, а что нельзя. Самая главная ценность на свете ― свобода. Нет ничего выше свободы индивида.
— Вам раньше свободы хватало? ― Фима опять вклинился в поток речи Вадима.
— Для меня её больше не стало, ― ответил Валера. Валеев проигнорировал вопрос.
Ситуация за столом накалилась. Обсуждаемая тема разделила нашу пьяную, впрочем, теперь уже изрядно протрезвевшую, компанию на два непримиримых лагеря. Фима, бросая недоброжелательные взгляды на Вадима, задевал ими и меня. Он видимо полагал, что мы заодно. А я не хотел, чтобы кто-то так думал. Поэтому решил не то, чтобы возразить Вадиму, а сгладить остроту его слов ― уж слишком крайнюю позицию он отстаивал.
— Подожди, а как же мораль?
Я не Валера, Вадим не мог проигнорировать мой вопрос.
— Причём тут мораль?! — Голос Вадима звенел так, что хотелось отстраниться от него.
— При том! Мораль это необходимое ограничение, которое общество накладывает на свободу отдельного человека. В основе человеческой цивилизации лежит не свобода, а её ограничение. Тот, кто выступает за безграничную свободу, рано или поздно начнёт попирать нормы морали. Разве у нас не так было в девяностые годы?
— Свобода превыше заскорузлых моральных норм! Сто лет назад поведение женщины, носившей брюки, считалось аморальным, а пятьдесят лет назад партийные идеологи утверждали, что предлагать официанту чаевые оскорбительно для него. Общество тем цивилизованнее, чем в нём больше свободы и меньше дурацких моральных запретов.
— Всё, о чём ты говоришь, относится к свободе тела, к свободе потребления. Да, мы стали потреблять те товары и услуги, к которым раньше не было доступа, начиная от йогуртов и хамона и заканчивая турпоездками за границу. В этом отношении свободы действительно стало больше. Но не стали ли мы беднее духом? Мы теперь слушаем западную музыку, но давно не поём свои песни, смотрим голливудские фильмы, но почти перестали читать книги. Раньше «секса не было», теперь его навалом, однако свобода секса оборачивается кризисом семьи. Стали ли мы в результате счастливее? Не обернулось ли обретение желанной свободы ухудшением, отравлением общественной атмосферы?
Все молчали.
― Ты вспомни, ― продолжил я, ― если раньше какой-нибудь глупый мальчишка выругается матом, все окружающие хором начинали его стыдить. Каждый считал своим долгом воспитывать не только своих детей, но и чужих. А теперь никому нет дела не только до этого мальчишки, а вообще до других людей. Каждый думает только о себе. Я хочу сказать: то, что мы обрели свободу, очень важно. Но одновременно и потеряли мы тоже что-то чрезвычайно ценное, без чего йогурт и хамон не радуют.
Мне стало жалко Вадима: глаза его горели отчаянием, как у загнанного волка. До сих пор он рассчитывал на негласную, хотя бы частичную, моральную поддержку с моей стороны, теперь же он внезапно ощутил себя совершенно одиноким, причём не только за этим столом, но и на всём Острове. Он противостоял здесь всем. Он для всех был чужим. Даже не чужим, а чуждым ― со своей проповедью приоритета свободы над моралью.
― О какой морали ты говоришь? — Вадим перестал кричать, но его пассионарный запал отнюдь не уменьшился. Пусть все, даже я, против него, он продолжал биться за свою правду. Как настоящий подвижник, он нёс слово истины, невзирая на препятствия и грозящие ему опасности. Я не мог не почувствовать восхищения, глядя на него. — Бредовая коммунистическая доктрина выжгла напалмом все подлинные ценности. Мы до сих пор пожинаем её плоды, совок, из которого пытаемся вылезти, да всё никак не получается.
— Господин, я же предупреждал! — Опять отреагировал на «совок» Валеев, на этот раз таким громовым голосом, что зазвенела посуда в серванте.
Вадим, пожалуй впервые за всё время обернулся к старшине и посмотрел на него недоумённым взглядом. Он действительно не понимал, чего от него хочет этот угрюмый верзила.
— Ваш Остров отделён от мировой цивилизации не только пространством, но и временем. Он когда-то провалился вместе с вами в пространственно-временную дыру, да так в ней и застрял. Вы ведь живёте в потустороннем мире ― по ту сторону здравого смысла. Даже название своему острову до сих пор не удосужились придумать, он так и остаётся Безымянным.
К моему удивлению, на это обвинение Вадима отреагировал не Дамир и не Фима, а Валера. Причём голос у него был почти трезвый.
— Безымянный ― не значит ничей. Он наш, это наша земля, тут наша родина. На руке тоже есть безымянный палец, и человек дорожит им не меньше, чем остальными четырьмя.
Для Вадима, однако, Валера просто не существовал, он даже не взглянул в его сторону и продолжил свою речь, когда тот ещё не закончил говорить.
— У вас родилось уже третье поколение, а вечерами до сих пор сидите при керосиновой лампе, как сто лет назад. И это не потому, что топлива для дизеля нет, а потому, что государству ваш Остров не нужен. Вместе с вами не нужен! За столько лет государство не обеспокоилось связать Безымянный нормальным сообщением с материком. Мы перемахнули за девять часов почти всю страну, а потом двое суток ждали оказии до этого острова. И нам ещё повезло, могли и две недели прождать! А на самом Острове ни одного метра дороги нормальной не проложено. Посёлок с его домами — готовая декорация для «чернушного» фильма. Ваш завод, о котором вы так печётесь, — груда металлолома, причём эта груда ничего не стоит по причине дороговизны вывоза.
— И торгово-развлекательный центр на его месте не построишь.
Фима вложил в свою реплику лошадиную дозу сарказма. Но Вадим не услышал его, он не перестал говорить, и некоторое время он и Фима говорили одновременно, только Вадим громко и запальчиво, а Фима нарочито спокойно и не форсируя голос. Между тем в этом спокойствии явственно ощущалась скрытая страсть. Я бы назвал её тихой ненавистью.
— И вместо того, чтобы бежать отсюда, бежать в цивилизацию… — Продолжал Вадим свою миссионерскую деятельность…
— По-вашему, цивилизация это тёплый нужник и поющие гомосеки? А мы, выходит, нецивилизованные. Дикари-каннибалы, что ли? — Не желал уступать Фима.
— …спасать детей, вы продолжаете тупо цепляться за свой прогнивший завод и никому не нужный остров. Потому что не способны трезво проанализировать ситуацию, принять правильное решение и воспользоваться невиданными ранее возможностями. Теми возможностями, которыми осчастливила вас Фортуна после того, как окочурился Совок…
— Ваша Фортуна сама скоро окочурится. Сколько там осталось до семнадцатого года? Смотришь, и наступит неожиданно, как в прошлый раз, для всей вашей системы… ну, тот самый… который всегда подкрадывается незаметно. — Удивительно, но негромкие реплики Фимы были очень хорошо слышны на фоне оглушительно-звонкого голоса Вадима, от которого даже дребезжали оконные стекла.
— …Дело не в политике правительства, а в вас самих. Корень всех проблем — в вашей совковой психологии.
Дамир всё ниже склонял голову. Я, сидя напротив, видел его темечко, покрытое в равной степени чёрными и седыми волосами. После последних фраз Вадима он налил себе полстакана «Божьей росы» и молча «хлопнул» её, не предложив никому присоединиться, даже не взглянув на нас. Я понял, что это означает, и попытался остановить Вадима. Накрыв сверху кисть его руки своей ладонью, я произнёс с нажимом:
― Вадим, следи за своими словами!
Но Вадим нервно отдёрнул руку.
― Почему иностранцы каждый клочок земли обихаживают? — Фима продолжал защищать свой Остров. — Земли у них мало, а народу много, вот поэтому они каждый участок используют по максимуму. А у нас земли и прочих ресурсов ― вагон и маленькая тележка. Потому государство и вкладывает туда, где больше отдача. Но прежняя власть и о нас не забывала. Во всяком случае, за эту землю держалась крепко.
— Ваш Безымянный надо переименовать в Остров Свободы! Свободы от здравого смысла, от экономической целесообразности… — Вадим стал запинаться — свидетельство усталости. Но в его глазах религиозного проповедника всё ещё сверкали молнии. ― Свободы от достижений европейской цивилизации и нормальных условий для жизни. Проклятый Совок…
…Удара я не видел. Только что-то мелькнуло на периферии зрительного поля. Валеев бил не кулаком, а всей раскрытой пятернёй ― удар таким кулаком в таком состоянии мог стать для Вадима фатальным. Вид Валеева был ужасен, он напугал бы даже тигра. Его взгляд, полный звериного бешенства, казалось, был способен прожечь дырку в металле. Из перекошенного рта так и не смогло вырваться страшное ругательство, застрявшее в клокочущей в горле ярости. Раздувшиеся ноздри со свистом засасывали воздух, вены на шее готовы были лопнуть, а застывшие в напряжении мышцы канатами протянулись вдоль рук. В таком состоянии бросаются в рукопашную на заклятого врага.
Вадим упал вместе со стулом. Он так и остался на нём сидеть, только стул теперь лежал спинкой на полу. Хорошо, что при ударе он успел вовремя повернуть лицо, иначе мог бы получить перелом носа.
Он с трудом поднялся с пола. Вид у него был растрёпанный и подавленный, но Вадим и теперь не собирался сдаваться. Он принял позу, чем-то напоминающую греческую букву «лямбда»: одна нога отставлена назад, другая выдвинута вперёд, голова наклонена в сторону противника. Кулаки сжаты, но что делать с руками, он не знал, и потому прижал локти к туловищу. Он был готов сражаться за свои убеждения, не имея даже призрачного шанса на успех. Он решил быть битым, но не уступить сопернику в твёрдости духа.
Я не ожидал от Вадима такой отчаянной, безрассудной смелости. Однако вид этого полноватого московского интеллигента, храбро бросающегося в безнадёжный бой, был столь нелепен, что мог погасить любую агрессию. Да никто и не собирался отвечать на его вызов. Ни старшина, ни остальные даже не смотрели в его сторону.
Валера обратился к Валееву, принявшему прежнюю позу ― лицом в стол.
— Зря ты так… Не ты один хотел дать ему в реноме. — Должно быть, Валера полагал, что подобрал приличный аналог грубоватого отечественного выражения. — Но бить такого — грех.
Под «таким» подразумевался квёлый интеллигент.
Фима высказался ещё более неожиданно:
― Это потому, что нет у тебя в сердце бога, Дамир. Бог учит смирять свои порывы.
Вот уж кого бы я не заподозрил в религиозности, так это Фиму!
Старшина молча выслушал своих друзей. Потом скосил глаза в сторону Вадима и, глядя не на него, а в пол перед ним, с презрительным равнодушием, почти не разжимая губ, сказал:
― Остыньте, господин. Никто с Вами драться не собирается. Был бы я трезвый, тоже Вас бить не стал. Хотя, есть за что…
…Нам оставалось только уйти. Я, успокаивая и похлопывая Вадима по спине, вывел его из дома. У него дрожали губы, а в его глаза, полные муки, было невозможно смотреть. Самое сильное унижение для мужчины ― это физическое унижение, которое он претерпел от ненавистного противника. Я с удивлением открыл для себя ещё одного Вадима ― полного мужских амбиций. Да, за эти несколько дней мы узнали друг о друге столько, сколько не узнали за предыдущие годы знакомства.
Я чувствовал свою вину за случившееся, поэтому попытался хоть как-то успокоить моего партнёра.
— Вадим, зря ты так… Стоит прислушаться к их аргументам.
— В их аргументах так же мало содержания, как в порнофильмах!
Кажется, моя попытка привела к результату противоположному тому, на который я рассчитывал: Вадим опять «завёлся».
― Ты не прав. Я пообщался здесь с людьми… То, что у тебя вызывает презрение, для них свято. Они не такие, как мы.
― Вот в этом я с тобой согласен! Ты посмотри на их небритые рожи, это же троглодиты!
— Им утром некогда было бриться, их подняли чуть свет.
— А этот алкаш, которого ты почему-то защищаешь, как там его…
― Валера.
― Ведь когда он пьёт, у него же зубы стучат о край стакана! Ты хотя бы признай, что между нами и ними огромная пропасть ― интеллектуальная, культурная, мировоззренческая. Разве эти всесторонне недоразвитые личности способны так же, как мы, чувствовать искусство, любить литературу, наслаждаться поэзией? Разве им присуще критическое восприятие действительности и аналитическое мышление? Они и слово «анализ» понимают только в медицинском смысле. Я не удивлюсь, если выяснится, что некоторые местные аборигены, вроде этого твоего алкаша, и считать-то умеют только до двух, а всё, что больше, для них ― «много».
Мне не хотелось возражениями усугублять состояние Вадима, но и терпеть дальше я тоже не мог. Он явно незаметно для самого себя пересёк некоторую незримую черту, разделяющую обоснованную критику от оголтелого поносительства.
— Ты прав, мы отличаемся от них. Хотя бы тем, что научились работать языком лучше, чем они руками. Однако уровень интеллекта определяется не только наследственностью или происхождением. Большинство маршалов Великой Отечественной были выходцами из простых крестьянских семей, а били потомственных прусских аристократов. А в других обстоятельствах они были бы обречены на то, чтобы всю жизнь кланяться и снимать шапку перед барином, который никогда не признал бы их равными себе по интеллекту.
Вадим был похож на сумасшедшего. Его расширенные глаза выдавали огромное внутренне напряжение, смотрели, не видя.
― Как ты можешь сравнивать нас и их?! Это же не люди, а насекомые!
— В институте, где я учился, работал академик с очень импозантной внешностью и интеллигентными манерами, — продолжал я. — И фамилия у него была «дворянская», оканчивалась на «ский». Я был убеждён, что он потомственный интеллигент и дико удивился, увидев в институтской многотиражке фотографию, на которой академик был изображён на фоне крестьянской избы, в которой родился, рядом с матерью-крестьянкой. Но если бы он жил в другое время, тоже снимал бы шапку перед барином. И сколько подобных случаев можно припомнить? Наше преимущество не в интеллекте, а в его постоянной, непрерывной тренировке. Потому что без постоянной работы мозга над сложными проблемами интеллект не развивается. Это как в спорте — для достижения результата необходимо всё время тренировать мышцы. С мозгом то же самое. Местные мужики не тупые, просто они нетренированные.
Зря я всё это говорил. Вадим не разговаривал со мной, а выплёскивал из потаённых глубин своей души всё, что постепенно копилось годами, если не десятилетиями. Он не слышал меня.
― Никогда не признаю тупых работяг с плохими зубами, глупых травоядных, равными себе. Причём местные, «безымянные» аборигены не исключение. Нет, они как раз типичные представители так называемого «простого народа». Почему-то народом принято восхищаться. А с какой стати? Разве народ, который уже какое столетие по капле выдавливает из себя раба, да всё никак не выдавит, достоин нашего восхищения? Этот народ окончательно и бесповоротно выпал из мировой цивилизации. Впрочем, он к ней никогда и не принадлежал.
— Ну, ты не обобщай…
— Да, да! Я имею в виду именно народ! Этот народ, который не любит работать, но умеет люто завидовать. Он не способен понять и принять европейские ценности, но насквозь пропитан варварской азиатчиной. Который из всех больших и маленьких удовольствий в жизни знает только водку. А из всех аргументов уважает только физическую силу.
Вадим и меня «завёл» ― я тоже начал кричать:
― Оскорбить их Родину ― и нашу, между прочим! ― это всё равно, что оскорбить мать. Что ты ожидал получить, называя Советский Союз Совком?!
― Какая «Родина»?! Да нет уже той Родины, давно нет. Да и не желаю я считать Совдепию своей страной. Я лишь теперь окончательно понял, что надо, пока не поздно, удирать из этой мерзкой дыры!
Я подумал, что Вадим имеет в виду Остров. Остров отторгал его, как иммунная система чужеродный белок. Желание Вадима поскорее уехать подальше от этого места и от этих людей было по-человечески понятно. Но продолжение взорвалось бомбой у меня в голове.
― Напишу сыну в Англию, пусть и не думает возвращаться. И самому пора валить из этой проклятой Рашки! Из немытой Рашки, которая никогда — слышишь, никогда! — не отмоется. Мне противно быть русским, стыдно принадлежать к этому народу лодырей и пьяниц. Самая большая трагедия моей жизни — меня угораздило родиться в этой Азиопе!
…Что это было?! Меня оглушило, и я отключился на несколько секунд. В голове что-то заклинило, в ней не было ни одной мысли, только звенели, отдаваясь затухающим эхом, последние фразы Вадима. Тело как-то обмякло и обессилило. Не в силах сделать ни шага, я стоял и тупо смотрел, как Вадим уходит, размахивая руками и продолжая что-то говорить, даже не заметив, что остался один.
Я повернулся и не пошёл, а медленно побрёл в противоположном направлении. Никогда не стихающий на Острове ветер легонько подтолкнул меня в спину, иначе мне, наверное, не удалось бы стронуться с места. Больше всего в этот момент я боялся, что Вадим обернётся и окликнет меня. Если это случилось бы, я мог, как Валеев, не совладать с собой.
Так что же произошло? Я ещё не до конца осмыслил случившееся, но уже понял, что отныне наши с Вадимом пути разошлись. Разошлись бесповоротно. И не потому, что сейчас мы шли в разные стороны. С абсолютной ясностью, со спокойной обречённостью я осознал, что после его слов между нами разверзлась самая непреодолимая пропасть на свете ― мировоззренческая. Его слова никогда не будут забыты мною. Не получится, как в компьютерных играх, вернуться назад во времени и попытаться предотвратить случившееся. Прежние близкие, доверительные, партнёрские отношения, выстраивавшиеся годами, рухнули в одну секунду.
Разлом произошёл по вопросу, по которому не возможны компромиссы. Для меня недопустимо спокойно, как ни в чём ни бывало, общаться с человеком, который хоть однажды так отозвался о моей стране и моём народе.
Я и раньше подозревал, что Вадим из тех, кто предпочитает любить Родину издалека, поэтому полагал, что рано или поздно он обоснуется в своей австрийской деревне. Но при этом даже не допускал мысли, что он не любит, ненавидит и презирает свою страну и народ.
И до этого вечера я отнюдь не во всём соглашался с Вадимом. Мне претила крайность его позиции и чрезмерная категоричность высказываний. Однако до сих пор оставалась возможность для дискуссии и поиска компромисса, которая теперь исчезла.
Всё, что я знал о Вадиме, все его слова и поступки теперь наполнились новым содержанием. Я вспомнил, как он несколько раз с придыханием рассказывал о своём то ли дедушке, то ли прадедушке-белогвардейце, всякий раз подчёркивая, что тот был потомственным дворянином. Я не придавал этим рассказам никакого значения, но сам Вадим, должно быть, никогда не забывал о том, что в его жилах течёт «голубая» кровь, не такая, как у всех. Его отец-доцент года полтора или два провёл на стажировке в Англии, для чего ему пришлось предварительно вступить в КПСС (раньше говорили: «пролезть в партию»). Вадим взахлёб пересказывал восторженные впечатления папаши о жизни на Западе. Теперь стало ясно, что родитель сумел передать сыну своё отношение к забугорной жизни и собственному отечеству. Ещё бы! Если тебе с детских лет вместо сказок рассказывают о прекрасной «Загранице» и вдалбливают в сознание мысль, что твоя Родина самая убогая, дикая и отсталая, ты неизбежно станешь преклоняться перед этой сказочной страной и не просто не любить, а презирать ту, в которой родился. Теперь Вадим внушает те же мысли своему сыну, недаром он отправил его учиться в Англию — можно подумать, у нас нельзя получить качественное образование. И рано или поздно он убедит сына возненавидеть «эту страну», потому что самую тяжёлую часть задачи он уже выполнил — убедил самого себя. А это труднее всего.
Уже убедил? Однако тогда и доказывать свою правоту не было бы необходимости, тем более, так исступлённо. И я вдруг понял, что Вадим всё это время, начиная с аэропорта и кончая домом Валеева, спорил не с Толиком, не со мной и не с мужиками за столом. Он яростно спорил с самим собой. Но не нынешним собой, бизнесменом и миллионером, а с мальчишкой-третьеклассником, начитавшимся советских книжек, воспитанным на фильмах того времени и свято верившим в то, что наша страна ― самая лучшая на свете, что она идёт в авангарде прогрессивного человечества и указывает ему верный путь в светлое лучезарное будущее.
Неистовость Вадима в спорах не удивительна. В самом деле, если ему удастся доказать свою правоту, то всё не напрасно. Не напрасны гибель Державы, разрушение экономики, обнищание народа, сотни тысяч убитых в локальных войнах и воровских разборках, моральная и нравственная деградация общества. Если он прав, то всё это — лишь побочные, сопутствующие издержки, меркнущие на фоне достижения глобального результата — восстановления естественного хода истории; необходимая, а потому и неизбежная плата за возвращение на путь «цивилизованного» развития. А австрийский дом и лондонская школа его сына в этом случае ― справедливое воздаяние за приложенные личные усилия для достижения разворота страны к прогрессу и демократии.
Но если закрадывается сомнение, если что-то сохранилось в душе от того третьеклассника, остаётся единственный способ защиты собственной психики — преисполниться высокомерным презрением к простому народу и с гонором польских шляхтичей объявить его быдлом, чернью, толпой, неспособной осознать собственные интересы. И упиваться своим реальным или мнимым превосходством над серой массой.
Так действовали властные элиты во все времена. Видимо, есть что-то в человеческой природе, препятствующее угнетению ближнего. Поэтому надо убедить себя, что этот «ближний» никакой тебе не ближний и даже не дальний. Он не может сравниться с тобой интеллектуальными и моральными качествами, не сопоставим по уровню культуры и вообще стоит ниже на эволюционной лестнице, и в силу этого самой природой предназначен быть твоим слугой, а не равным тебе. Для обоснования своего превосходства годится всё — происхождение от благородных предков, принадлежность к «избранному» народу, «высшей» расе или просто цвет кожи. Эту линию можно проследить на протяжении всей истории человечества. В Древнем Риме патриции с презрением относились к «говорящим орудиям», сейчас «креативный класс» и «творческая интеллигенция» — к «двуногим особям». Термины изменились, а подоплёка осталась той же самой.
Вот и Вадим пытается доказать себе — прежде всего именно себе, и лишь во вторую очередь всем остальным — что всё было сделано верно. Что причина всех бедствий заключается в том, что страна у нас «неправильная»: и история у нас слишком кровавая, и традиции государственности азиатские, и взгляды на богатство не протестантские. Более того, и народ наш «неправильный». А потому его предназначение — быть не господином собственной судьбы, а слугой более цивилизованных наций. А ещё лучше — растаять в сумерках истории и не мешать строить демократическое общество.
Для меня подобные взгляды хуже фашистских. Хуже — потому, что высказываются «своими» и изнутри подрывают нашу способность к сопротивлению. Я не ожидал такого от своего партнёра по бизнесу, которого, казалось бы, неплохо изучил. Но сегодня он раскрылся и открыл мне глаза.
Впрочем, почему, собственно говоря, я считаю, что наши с Вадимом пути разошлись только сейчас, возле дома Валеева? На самом деле всё было предопределено гораздо раньше, ещё в детстве. Я так и вижу, как интеллигентная мама говорит ему: «Вадичка, у этого мальчика отец шофёр. Ты с ним не дружи. Он ничему хорошему тебя не научит. Ты лучше подружись с мальчиком из соседнего подъезда, у него папа профессор и вся семья культурная». А я воспитывался в другой среде. Дом наш был «заводским», то есть, построенным для своих работников заводом, на котором работал мой отец. Рядом стояли еще две такие же «заводские» пятиэтажки. Поэтому моими дворовыми друзьями были в подавляющем большинстве дети рабочих. Некоторые из них, кстати, получили высшее образование, стали хорошими специалистами, но, правда, не разбогатели.
Никогда я не испытывал чувства превосходства по отношению к своим товарищам, и сейчас не испытываю. Несмотря на то, что многого в жизни достиг, не ощущаю своей принадлежности к «элите». Противное слово — «элита»! Показательно, что в СССР оно не было в ходу. Деление людей на «чистых» и «нечистых» — спесивых аристократов и плебеев, заносчивых дворян и смердов, высокомерную элиту и электорат всегда означает только одно: кто-то хочет жить за счёт других. И этот «кто-то» должен убедить себя в том, что своими привилегиями он пользуется по праву, ведь он не такой, как все, он умнее, талантливее, нравственнее, из хорошей семьи и так далее ― ну, хоть чем-то выше остальных! Поэтому люди, ощущающие себя элитой народа, неизбежно станут презирать его.
Не хочу быть с теми, кто презирает страну, в которой родился, и народ, к которому принадлежит. С теми, кто мается от отсутствия возможности продать Родину, да подороже, а на вырученные деньги умотать к тёплому морю. Их мало, но благодаря доступу к информационным каналам они обладают непропорциональным влиянием: как шутил мой друг Кузя, в автобусе, битком набитом людьми, даже один-единственный пакостник, обожравшийся «музыкального» — горохового супа, может легко испортить общественную атмосферу. Мне не по пути с теми, чья идеология — нелюбовь к Родине. Мне чуждо их неприятие всего, связанного с Россией-СССР — истории и свершений, героев и легенд, культуры и традиций, песен и плясок.
Вот тут мы расходимся с Вадимом. Сегодня я понял, до какой степени ему нестерпимо жить в нашей стране. Честное слово, по-человечески я даже готов его пожалеть. Впрочем, он всегда говорит про эту страну и этот народ, как бы брезгливо отстраняясь от них. Я, в отличие от него, не отделяю свою судьбу от судьбы моей страны и моего народа. Эта связь составляет часть моей личности. Уехать из страны — это всё равно, что умереть, перестать жить в своём нынешнем качестве и где-то далеко-далеко стать совсем другим человеком, не тем, что сейчас. Но я не хочу умирать, терять своё прошлое, свою личность, друзей и окружение и возрождаться в виде «цивилизованного налогоплательщика» чужого государства. А потом вечерами смотреть исключительно отечественные телеканалы, ходить в «русские» магазины и постоянно вращаться в кругу таких же русскоязычных беглецов, как сам, в общем, устраивать себе в какой-нибудь Канаде «маленькую Россию», зачем-то предварительно расплевавшись с большой. Для меня это абсолютно неприемлемо. Пусть даже в нашей стране жить станет совсем невмоготу, я всё равно не уеду с Родины. Просто потому, что не смогу жить вдали от неё…
…До дома Клавдии я добрёл абсолютно протрезвевший, но на душе и в организме было противно, как с самого жуткого похмелья.
Глава 11
Утром я проснулся, ощущая отвратительную сухость во рту. Ладно, если бы ещё ничего не помнил из случившегося вчера вечером, так нет же, сразу всё вспомнил! И настроение окончательно испортилось. Изменить что-то во вчерашних событиях было не в моих силах, но против похмельного синдрома я знал испытанное народное средство — пиво. Кое-как позавтракав, я отправился в магазин к Наталье за этим «лекарством». Странно, что никто ещё не догадался продавать этот чудодейственный антипохмельный эликсир в аптеках.
На подходе к магазину я увидел Тузика со свитой из трёх мелких собачонок. Одна из них принялась было меня облаивать, но Тузик молча приветливо помахал мне издалека пушистым хвостом и не поддался на провокацию. Без поддержки вожака молодой энтузиаст скоро замолк.
Хозяин Тузика сидел на ступеньках магазина. Валера пребывал в состоянии, к которому так стремятся, но, между тем, никак не могут достичь буддисты — я имею в виду полную «отключку». Судя по всему, вчера мужики ещё долго «гудели» после нашего с Вадимом ухода.
— Здорово, Валер. Как самочувствие?
Я задал свой вопрос нарочито громким голосом, понимая, что до сознания «буддиста» докричаться сейчас отнюдь не просто.
Мой вопрос заставил его ожить. Было любопытно наблюдать, как Валера стал постепенно «собирать себя по частям». Прежде всего он медленно, помогая себе выгнувшимися дугой бровями, поднял голову. Посмотрел на меня снизу вверх из-под набухших век левым глазом, правый так и остался полузакрытым. Прошли долгие секунды, пока в его взгляде отразилось осознание происходящего и он вернулся в реальность. Затем настала очередь лицевых мышц, до того они были расслаблены, как у спящего, и физиономия выглядела припухшей. Сначала Валера далеко выпятил, расплющив, нижнюю губу, потом раздул ноздри и одновременно напряг скулы до скрипа зубов, отчего по лицу как бы пробежала волна. Голова его при этом покачивалась, по своему опыту я знаю, что таким образом мозг пытается взбодрить вестибулярный аппарат — без этого тело может завалиться на бок, как куль. Следом задвигались руки; Валерка сдвинул и опять раздвинул колени, будто хотел убедиться, что ноги у него тоже работают. На последнем этапе он, пару раз сильно качнувшись взад-вперед, выпрямил позвоночник. Наконец, глубоко вздохнув, произнёс на выдохе, с явным усилием:
— Оболдиссимо...
— С чего это ты вдруг перешёл на итальянский? От избытка чувств, что ли? Душа поёт?
Язык у Валерки заплетался, он долго не мог справиться со звуком «м»:
— М-м-можно и так сказать…
— А по какому случаю ты уже с утра в состоянии лёгкого алкогольного опьянения?
Левый глаз Валеры приобрёл лукавое выражение.
— С-сегодня дембель…
Я не понял:
— Дембель? В каком смысле?
— З-запоя... п-последний день.
— И ты решил «оторваться» напоследок?
Валерку утомил столь длинный и содержательный разговор, он только ласково посмотрел на меня, и его лицо медленно расплылось в абсолютно счастливой улыбке.
Зайдя в магазин, я увидел там Отца Андрюху, беседующего с Натальей, он пришёл отовариться продуктами после ночной смены. Мы вместе вышли из магазина. Кивнув на банку пива в моей руке, Андрей весело спросил:
— Восстанавливаешь здоровье? Хорошо вчера посидели у старшины?
— Да уж…
Что ещё я мог сказать?
Мы прошли мимо Валеры, который всё с тем же блаженным видом сидел на крылечке. Я не удержался и шепнул Андрею:
— Как мало алкоголикам надо для счастья! Иногда я им завидую, ей-богу.
Однако он отреагировал неожиданно:
— Не поминай Бога всуе, по любому пустяковому поводу. Если тебе в самом деле нужна помощь Бога, лучше обратиться к нему достойно, через молитву.
Тут я вспомнил вчерашний рассказ Фимы о том, что Андрея прозвали «отцом» отнюдь не только потому, что у него шестеро детей, и ответил примирительно:
— Мне можно, я неверующий.
— Так уж и неверующий? — Усомнился Андрей.
— Даже когда два ангела подхватят меня под бока и потащат за «горние выси», я и тогда буду вопить на всю Вселенную: «Не верю!!».
Получилось резковато, но Андрей и не думал злиться. По-моему, он по своей натуре просто не способен на это. Вот и сейчас он улыбался всем лицом — и ртом, и глазами, и бровями, не говоря уж о щеках. Крупные белые зубы своим блеском только усиливали впечатление. Улыбка была такой широкой, что, казалось, даже уши слегка приподнялись. Я не удивлюсь, если из семинарии его попёрли за профнепригодность: ну как можно с такой неизменно весёлой физиономией отпевать усопших?
― Никогда не поздно прийти к Богу.
Андрей произнёс это вполне серьёзно, но даже после этих слов из его глаз не исчезли весёлые искорки.
— У меня уже не получится, — ответил я как можно более спокойным тоном, не желая вступать в дискуссию на религиозные темы. Но Андрей, видимо, считал себя морально обязанным попытаться направить меня на путь истинный.
— Чем же ты отличаешься от многих других, что у тебя не получится? Пока живёшь в этом мире, не поздно обратиться к религии. Каждого человека Господь наделил бесценным сокровищем — временем. Кому-то он дал его больше, другому меньше, но всегда этот дар Господа ограничен, поэтому потеря времени невосполнима. Пока ты здесь, в этой жизни, можно еще всё изменить и спасти свою душу. Однако, если растратишь отпущенное тебе время понапрасну, бессмысленно, то в будущей жизни тебя ждёт только вечное раскаяние. Но тогда уже действительно будет поздно что-то исправить.
Стало понятно, что «отвертеться» от дискуссии не получится. Да я и не считал свою позицию заведомо более слабой — с какой это стати?! Просто я не раз убеждался, что в религиозных спорах обычная логика не воспринимается и не работает, а в таком случае и классическая дискуссия, построенная на аргументах, теряет всякий смысл.
— Я сторонник материалистической концепции мироздания. Я убеждён, что Вселенная возникла в результате Большого взрыва, и Бог не имел к этому никакого отношения.
— Это вопрос веры, — резонно заметил Андрей.
— Я бы сказал, не веры — гипотезы. Религию и Бога можно рассматривать как гипотезу, объясняющую устройство мира, общества и нашей жизни. Атеизм и материализм — альтернативная гипотеза. Человек в зависимости от склада характера, воспитания и личного опыта принимает одну из этих двух гипотез. Окончательного доказательства правильности какой-либо из них никогда не будет получено, поэтому признание той или иной гипотезы принимает форму веры. Мой выбор предопределило моё советское прошлое. Я верю в то, что Бога нет. Мне пришлось разочароваться во многих идеалах, но материализм в моё сознание советская система воспитания «вколотила» очень, очень основательно!
― И всё-таки, когда-нибудь ты придёшь к вере. Есть в тебе что-то такое, что заставляет меня так думать. Я видел, как ты вчера работал вместе с нами, хотя мог бы стоять, держа руки в карманах, и посматривать свысока, как другие вкалывают.
Надо же! Андрей, оказывается, не так прост, как кажется. Он наблюдателен и умеет делать выводы. А по виду не скажешь!
— Ну, и о чём это говорит?
― Говорит о том, что на душе у тебя не спокойно. Не можешь ты просто и бездумно наслаждаться радостями жизни. Несмотря на то, что у тебя в Москве этих радостей, надо понимать, побольше, чем у нас на Острове. Внутренняя потребность в осознании себя, своего места в этом мире, своего предназначения ― это и есть начало веры. Не иметь веру ― само по себе несчастье. Без Бога люди ощущают пустоту в душе, понимают бесцельность своего существования. Жизнь их превращается в муку, и никакие материальные блага не радуют. Когда человек начинает метаться, искать цель и смысл жизни, он и приходит в итоге к Богу. Вера сразу приносит успокоение. Когда-нибудь ты поймёшь, что истинное назначение человека ― вечная жизнь. И твоя собственная жизнь сразу обретёт смысл. А сколько теплоты присутствует в жизни человека поистине верующего! Ты слышал выражение: «Блажен, кто верует, тепло ему на свете»?
― Слышал, но это было сказано, вроде бы, по другому поводу.
― Пусть так, но всё равно очень точно по смыслу.
А ведь, пожалуй, прав Отец Андрюха! Он своими весёлыми глазами разглядел во мне то, что я со всем своим рационализмом рассмотреть не смог. Пусть он только недоучившийся семинарист, но заткнёт за пояс иного профессионального психолога.
― На душе у меня действительно неспокойно. Но это не значит, что я брошусь заниматься богоискательством. Твою логику легко развернуть на сто восемьдесят градусов ― с равной степенью доказательности можно утверждать, что внутри каждого верующего дремлет стихийный атеист. Я тебе приведу пример. Когда меня приняли в пионеры, я, преисполненный дурного энтузиазма, решил развернуть антирелигиозную пропаганду. И, чтобы далеко не ходить, начал со своего собственного деда. Пристал к нему с вопросом: верит ли он в Бога? Дед долго увиливал от ответа, ссылался на народные традиции, на религиозность своих родителей, но прямого ответа упорно не давал. Я думаю, по той причине, что он и сам его не знал. В конце концов, когда я совсем уж его «достал», он ответил так: «Пока у меня ничего не болит, не верю, а как заболит, сразу начинаю верить!».
— Гром не грянет ― мужик не перекрестится, ― согласился Андрей.
― Если понимать эту народную поговорку буквально, то она подтверждает, что мой дед далеко не одинок в своих сомнениях. Его ответ можно трактовать в твоём духе ― как обращение к Богу в трудных обстоятельствах. А можно рассматривать как проявление стихийного, то есть не научного, атеизма. Окружающий мир не давал деду никаких доказательств существования бога и потому лишь подпитывал его стихийный атеизм. Сильный, уверенный в себе человек не нуждается в Боге, в его поддержке. Религия — удел слабых.
― Сильная личность тоже нуждается в вере и находит в ней опору, ― возразил Андрей. ― Вера придаёт человеку дополнительные силы ― не физические, а духовные. Тому масса исторических примеров. Вера укрепляет волю человека. Любая логика на порядок ниже даже самой маленькой веры. Истинно верующему она даёт ответы на все вопросы.
Я забыл про пиво, да и на сухость во рту перестал обращать внимание. В этом споре я не собирался уступать, так же как не уступал в последние дни Вадиму.
― В том, что касается объяснения того, что нас окружает, наука, безусловно, проигрывает религии. ― Услышав это моё признание, Андрей удовлетворённо кивнул, радуясь своей маленькой победе. ― Главное достоинство религиозной гипотезы — ты уж извини, что повторяю этот термин, ― это её универсальность. С её помощью действительно можно объяснить всё. Религия знает ответы на вопросы, перед которыми пасует наука: «на то воля Божья» ― это ведь тоже ответ! А в крайнем случае ссылается на то, что нам не понять Божественный замысел, и считает это достаточным объяснением. Религия ― Великий Объяснитель. А ещё ― Великий Утешитель. Какая рациональная идеология, какое научное учение может облегчить страдания матери, потерявшей сына? Но она приходит в храм и там действительно находит утешение.
Несмотря на то, что я не принимал наставления Андрея и довольно резко возражал ему, он не злился и продолжал разговор в той же терпеливой и доброжелательной манере, в которой мудрые старики объясняют очевидные вещи маленьким несмышлёнышам.
― Твоё неверие вынужденное, просто ты так воспитан и не имеешь представления о мире духовном. Ты сознательно отказался от веры. В определённый момент жизни тебе показалось, что лучше и комфортнее жить без веры, чем с Богом в душе. Ты попытался спрятаться сначала от своей совести, а потом и от Бога. Совесть — голос Божий в человеке. Ведь вера в Бога — основа нравственности.
Ну нет, я не позволю поставить знак тождества между верой и нравственностью!
― Ты говоришь как Достоевский: он тоже утверждал, что только верующий человек может быть нравственным. А без Бога, по его словам, человек превращается в беса, поскольку, если Бога нет, то всё позволено — нравственные нормы становятся необязательными для исполнения. Получается, что человек должен соблюдать нормы нравственности не в силу своих убеждений, а только из-за страха перед Божьей карой. Движущей силой его поступков должны служить не моральные принципы, усвоенные и принятые им, а только боязнь погубить свою душу и в результате промахнуться мимо рая и прямиком угодить в гораздо более тёплое место. Такова суть религиозной этики Достоевского. За это его очень любят религиозные ортодоксы на Западе. Я неверующий, и я категорически против того, чтобы только на основании этого обстоятельства меня считали безнравственным человеком, бесом. Источник нравственных норм — отнюдь не религия. Правила человеческого общежития были выработаны вовсе не из-за страха перед гневом богов
Теперь и Отец Андрюха был вынужден частично признать мою правоту:
― Фёдор Михайлович, конечно, немного погорячился. Не только религия является источником нравственности, но её вклад очень весомый. Отношение к вере во многом определяет степень нравственного совершенства личности. Если человек стремится к Богу во всех своих мыслях и поступках, он укрепляется духовно и нравственно. Что касается тебя, то ты, несмотря на своё неверие, в самом деле можешь поступать нравственно, по-христиански. Но не вопреки вере, а потому, что она спит глубоко в твоей душе. Ты должен понять, что спасение в том, чтобы разбудить её.
― Я согласен с тобой, что идея Бога коренится в сознании каждого человека. Это не доказывает, что Бог существует, просто люди — женщины в большей мере, мужчины в меньшей — в определённые моменты жизни, когда ничего другого им не остаётся, склонны искать поддержку у иррациональных сил.
— То, что ты называешь идеей Бога, и есть вера, живущая в душе человека. Даже если он самому себе в этом не признаётся, — продолжал гнуть свою линию Андрей.
В ответ я решил привести ещё один аргумент.
— Всемогущий Бог, если он существует, мог бы легко разрешить наш с тобой спор. Ему достаточно только один раз написать огненными буквами на голубом небе: «Аз есмь!» ― и всё, проблема веры и неверия будет решена окончательно и бесповоротно, раз и навсегда. После такого ясного и неопровержимого доказательства даже я, отъявленный и убеждённый безбожник, плюхнусь на колени и примусь долбать лбом землю: «Боже милостивый, прости мя, грешнаго!».
Другой бы стал выкручиваться и пытаться уйти от ответа, но Андрею это было не свойственно — он, по простоте душевной, что думал, то и говорил:
— Я и сам удивляюсь, по какой причине Господь до сих пор так не поступил.
После этих слов мне стало понятнее, почему он вместо того, чтобы служить в храме, потрошит рыбу на местном заводе. Однако Андрей, хоть и не стал священником, всё равно, как и они, умеет находить ответы на любые вопросы. По его глазам было видно, что он задумался.
— Может быть, дело в том, что Бог ведёт к спасению не конкретного человека, а человечество в целом, — после непродолжительного молчания продолжил он, посерьёзнев, пожалуй, в первый раз с начала разговора. — Тот или иной человек может не заслужить спасения, если в силу слабости своей веры он не выдержит испытания, которому подвергает его Бог. Ведь спасение должно быть подвигом. Бог сотворил человека свободной личностью, предоставив ему свободу выбора. Человек волен пойти по пути добра или зла, преодолеть искушения и соблазны или поддаться им. Добровольный, по зову души выбор в пользу добра, веры и Бога и есть подвиг. Подвиг духа. А если у тебя перед глазами бесспорное свидетельство существования Бога, то твой выбор определяется не верой, а рассудком. Разве это подвиг? Это просто пример рационального поведения, люди так поступают, преследуя свою выгоду. Какое отношение подобный поступок имеет к спасению души? Бог хочет от человека, чтобы тот сам, своей волей, сделал осознанный выбор в пользу…
Андрея на полуслове прервала запыхавшаяся девчонка, прибежавшая с другого конца посёлка.
— Дядя Андрей… Дядя Андрей! — Кричала она ещё издалека, в паузах между судорожными вздохами. — Иди скорей, там тебя женщины ждут!
— А что случилось?
— Наша Машка рожает!
— Уже рожает? — Всполошился Андрей.
— С ночи ещё!
Отец Андрюха, коротким кивком безмолвно извинившись передо мной, припустился бежать к фельдшерскому пункту с максимальной скоростью, на которую было способно его большое тело. Амплитуда, с которой раскачивалась сумка с продуктами в его руке, служила зримой иллюстрацией охватившего его волнения. Я тоже быстрым шагом отправился за ним, на ходу допивая пиво.
У фельдшерского пункта толпился народ ― старушки, ребятня и несколько мужчин, пришедших, как и Андрей, после ночной смены. Все переживали за незнакомую мне Машу. Отец Андрюха объяснял обступившим его старушкам, кому и как надо молиться, чтобы раба Божия Мария благополучно разрешилась от бремени:
― Просить о помощи надо Богородицу. Однако не столь важно, перед какой иконой преклониться в молитве, главное, чтобы молитва была искренней.
― Не сомневайся, вымолим мы Машке помощь от Богородицы, ― уверили его старушки и засеменили по домам, к своим иконам.
— Она молодая совсем девка, первый раз у неё, да очень трудно идёт, ― судачили в толпе.
— Ничего, освоит это дело, — заулыбался один из мужчин, куривших в сторонке.
— Дурак ты, тебе бы всё поржать, а попробовал бы сам! — Набросились на него женщины. В такой момент они ощущали своё превосходство над мужчинами.
Готовившийся стать отцом совсем молодой парень, по виду вчерашний школьник, белобрысый и курносый, сильно переживал. Казалось, ещё чуть-чуть, и он не выдержит и от волнения расплачется. Его дородная тёща, мощной рукой обнимавшая его за худые плечи, выглядела куда как покрепче.
Подошёл Акимыч.
― Ну что, запустили поселковый дизель? ― Спросили его из толпы.
― Как не запустить, раз Маргарита Ивановна попросила, ― ответил Акимыч.
— Теперь под Новый год телевизор уже не посмотрим, ― в голосе говорившего чувствовалась лёгкая грусть.
— Ну и хрен с ним, с телевизором, ― решительно успокоил его сосед. ― Чего хорошего там увидишь?
― Точно! Дёрнем грамм двести под бой курантов и устроим в клубе «Голубой огонёк» и «Песню года» «в одном флаконе», ― под общий смех подвёл итог Акимыч. Его тихий голос должен был непременно затеряться в хоре басистых мужчин и голосистых женщин, однако все замолкали, когда он начинал говорить: было видно, что народ уважал его мнение. Мне это показалось удивительным: в неприметной внешности поселкового главы я не видел ничего, что могло вызвать к нему такое отношение.
Из фельдшерского пункта на крыльцо выскочила Клавдия. Оглядев толпу, упёрлась взглядом в подростка:
— Мишка! Дуй к Наталье, скажи, чтоб дала поллитра спирта для дезинфекции.
Мишка рванул с места со всей юной, бьющей через край энергией. За ним с криками и гиканьем понеслась стайка ребят помельче.
Будущий отец не выдержал напряжения и закричал дрожащим дискантом:
― Тёть Клав, если нужна какая помощь, пусть Маргарита Ивановна только скажет!
― Ты своё дело сделал, теперь мы без тебя обойдёмся, ― под смех толпы отрезала Клавдия и с треском захлопнула за собой дверь.
Время шло. Некоторые уходили по своим делам, но подходили другие. Интересовались, как там Маша. Мужчины успокаивающе похлопывали по плечу её мужа. Наконец, из глубины дома послышался плач младенца. Все одновременно облегчённо выдохнули, толпа задвигалась и громче зашелестела шумом разговоров.
На крыльцо опять вышла Клавдия:
― Мальчик! Заходите посмотреть, кто хочет.
Народ ломанул было в дом ― взглянуть на младенца, но грозная тёща неприступным редутом встала в дверях и осадила всех окриком:
― Куда прёте?! Отца сначала пропустите. — И увесистым шлепком подтолкнула в шею своего юного зятя, прошмыгнувшего боком мимо неё. Физиономия его сияла ярче солнца.
Я тоже посмотрел на нового жителя Безымянного. Когда-нибудь он будет носиться по посёлку, разбрызгивая лужи, а по весне сбегать с холмов, ловя ртом воздух. Потом он перестанет дёргать девчонок за косички, но будет искать случая ухватить их за более интересные места. Однако сейчас, глядя на его сморщенное, с закрытыми глазками, личико, было трудно поверить, что в конце концов, через много лет, возмужав и заматерев, он станет похожим на суровых мужиков Острова.
На крыльцо мы вышли вместе с Акимычем.
― Вы что, всегда всем посёлком детей рожаете? ― Задал я вопрос, который интересовал меня всё это время.
Акимыч чуть улыбнулся глазами: то, что мне показалось удивительным, для него было обычной картиной.
― Дело в том, что мы все не чужие друг другу люди. Не родные, конечно, но и не чужие. Поэтому любая личная проблема сразу становится общей. Все её обсуждают, думают, как помочь человеку… Маша очень тяжело рожала, уже много часов. Слух об этом разлетелся по посёлку, вот народ постепенно и собрался. Каждый ведь переживает за неё. Хорошая она девка…
Слова Акимыч произносит негромким голосом, при этом доброй и слегка виноватой улыбкой, которая отличает очень скромных людей, как бы предупреждает собеседника, что не собирается затевать с ним спор.
— Я вчера щи сварил, — неожиданно сказал он, — пойдёмте, я Вас накормлю.
Я соблазнился не обещанными щами, а возможностью посмотреть, как живёт Акимыч. Да и делать мне было нечего.
Ветер опять бузил. С утра он успел разобраться с облаками, разогнав их по краям неба, взбил белой пеной поверхность моря, а теперь наводил свой порядок на суше. Весело посвистывая, как шаловливый мальчишка, он раскачивал стволы деревьев, «причёсывал» высокую траву на лужайках и лохматил шерсть поселковых собак. Я с готовностью подставлял лицо ветру, чтобы он выдул последние остатки вчерашнего застолья. Но он не ограничивался этим, а, заворачивая полы, норовил залезть под плащ. Однако ватник надёжно защищал мою поясницу.
В доме Акимыч отправился на кухню, предварительно спросив:
― Выпить не хотите? ― Я бы удивился, не услышав этого вопроса.
― Нет! ― Мне пришлось поспешить с ответом, поскольку хозяин уже направился к буфету. Для убедительности я не только энергично помотал головой, но и замахал перед лицом обеими руками. ― Я сегодня лечусь.
― Ну, смотрите. Только имейте в виду, что моя «Божья роса» ― самого высшего качества, Вы такую еще не пробовали.
― Вы не поверите, но до сих пор меня угощали исключительно лучшей на Острове «Божьей росой».
Акимыч понимающе засмеялся и перестал обращать на меня внимание. Это было мне на руку — я принялся осматривать его жилище. Оно ничем не отличалось от тех, что я уже посетил — та же старенькая, давно вышедшая из моды мебель, ковры на стенах, палас на полу в гостиной и фотографии на стене.
Народ на Острове, в отсутствие телевещания, не смотрящий, а читающий. Но предпочтения Акимыча меня удивили. На полках преобладали книги философского содержания с заумными названиями. Среди авторов фигурировали как древние греки, так и явно современные, имена которых мне, впрочем, ничего не говорили. Выделялся один фолиант, специально поставленный не корешком, а обложкой к зрителю. С обложки куда-то вдаль смотрел человек. Лицо его по всему периметру было обрамлено густыми седыми волосами — волнистыми в усах и окладистой бороде и слегка растрёпанными вокруг мощного лба. Надпись не оставляла сомнений: «Карл Маркс. Избранные произведения». В последние годы это имя редко упоминалось, не то, что раньше, и всякий раз это сопровождалось крайне уничижительными комментариями. Тем более мне стало любопытно, чем же руководствовался Акимыч, с явным уважением поставив эту не слишком-то актуальную для нашего времени книгу на самое видное место?
Я встал в проёме кухонной двери, прислонившись к дверному косяку.
— А Вы, оказывается, увлекаетесь философией? — Спросил я хозяина, суетившегося вокруг кухонного стола и керосинки.
Тот ответил не очень охотно ― скромные по природе люди не любят оказываться в центре чужого внимания:
— Да… Почитываю на досуге.
— А какой в этом может быть интерес? Вряд ли изучение философии помогает выжить на Острове.
Акимыч усмехнулся своей обычной усмешкой — скорее доброй, чем саркастической.
— Это как сказать… По-Вашему, почему люди стремятся к знаниям?
— Наверное, потому, что знания — сила! — Ляпнул я первое, что пришло в голову. Но потом попытался дать более содержательный ответ. — Знания облегчают доступ к известным материальным благам и указывают путь к прежде недоступным.
— А по моему мнению, причина в том, что человек не может нормально существовать в непознанном мире. Необъяснённый мир представляется ему непредсказуемым и враждебным, в нём он испытывает психологический дискомфорт. Поэтому человек, желая спрогнозировать реакции непонятного ему мира на свои действия, пытается хоть как-то объяснить те или иные его проявления — рационально или, если не получается, с помощью богов и демонов. Так вот, философия тоже помогает человеку познавать реальность и самого себя. Без неё арсенал средств был бы неполным. Конечно, философия вряд ли способна «изменить мир», как надеялись отдельные её представители. Но заставляет задуматься.
Я слушал молча, боясь «спугнуть» Акимыча: он даже дома не изменил своей обычной манере разговора ― говорить так, словно в любой момент был готов прерваться, если собеседник соизволит его перебить.
― Под «отдельными представителями» Вы имеете в виду Маркса?
― Да. ― Акимыч бросил на меня короткий испытующий взгляд. Видимо, он ожидал некой агрессии и хотел её избежать. Поэтому в следующую фразу я постарался вложить как можно меньше напора и эмоциональности.
― Многие считают, что его учение утратило актуальность.
Мой собеседник ответил после некоторой паузы. Должно быть, он решал: стоит ли ввязываться в дискуссию.
― Безусловно, отдельные положения марксизма не выдержали проверку временем, ― начал он неторопливо и как будто нехотя. ― Но самое ценное в нём не рекомендации, а метод исследования ― диалектический и исторический материализм. При поиске истины метод важнее конкретного знания. Знание может оказаться и ошибочным, но с помощью верного метода рано или поздно непременно будет получен правильный ответ.
Мне пришлось мобилизовать все свои скудные познания в философии, почёрпнутые из вузовского курса, чтобы хоть как-то соответствовать уровню собеседника.
― Насчёт диалектического материализма я с Вами готов согласиться. Но в какой мере исторический материализм можно считать эффективным инструментом исследования общества?
Акимыч опять, прежде чем ответить, задал уточняющий вопрос:
— А как Вы, Сергей Николаевич, понимаете его сущность?
— Насколько я помню, истмат — это объяснение исторического процесса с материалистической точки зрения. А суть его в том, что причины любого исторического события, даже самого незначительного, следует искать в сфере экономики.
— Ну, это слишком категоричная трактовка, — не согласился Акимыч. — Отнюдь не все наши действия имеют экономическую подоплёку. Абсолютизация истмата так же недопустима, как и его недооценка. Он применим отнюдь не к любому явлению общественной жизни. Сфера его действия ограничена самыми глубинными, фундаментальными процессами, охватывающими большие массы людей на протяжении длительных исторических периодов.
Акимыч, наконец, увлёкся, преодолел свою застенчивость и стал говорить более уверенно. Нерешительная манера вести разговор объяснялась его скромностью, а вовсе не слабой убеждённостью в правоте своей позиции.
― Конечно, экономика не является единственной движущей силой общественного прогресса, ― немного подумав, продолжил он. ― На развитие общества оказывают влияние и географическая среда, и культурные традиции, и религия, и психологические черты нации. Давайте не будем забывать, что историю творят люди, а потому она несёт отпечаток их характеров, озарений и заблуждений, мужества и трусости, верности и предательства. Но в конечном счёте определяющим фактором исторического процесса является производство. Только истмат за частоколом разрозненных фактов, за перипетиями политической борьбы, столкновением личных амбиций позволяет обнаружить фундаментальную движущую силу происходящих в обществе процессов.
― И что же это за сила такая?
― Её надо искать в экономической сфере ― в противоречиях и особенностях существующего способа производства.
― Что-то слишком сложно.
― Так только кажется.
Хозяин дома принялся разливать щи по тарелкам, а я стал носить их из кухни в гостиную. Разговор продолжился уже за столом.
― Я приведу аналогию, ― Акимыч бросил на меня быстрый оценивающий взгляд, проверяя, насколько я расположен и дальше слушать его объяснения. ― Люди тысячелетиями смотрели на небо, наблюдали движение Луны и Солнца. Время от времени небо прочёркивали метеориты, а иногда появлялись хвостатые кометы. И люди, естественно, пытались как-то объяснять себе то, что они видели. Однако никому в голову не приходило, что фундаментальная причина всех этих столь непохожих друг на друга явлений одна ― гравитация. Именно она служит движущей силой этих космических процессов. Вот так и история человечества. Она состоит из бесчисленного множества, казалось бы, мало связанных друг с другом событий, но, если рассмотреть их в совокупности на протяжении длительного периода времени, окажется, что все они подчиняются жёсткой логике. И выявить её можно только с помощью истмата. Без него ничего не получится, точно так же, как без использования понятия гравитации вы не объясните движение небесных светил. Возьмите, например, историю СССР. Современные историки большей частью лишь описывают и анализируют отдельные её события, но не предпринимают попыток постичь скрытую логику всего исторического процесса в целом. А почему? Потому что пренебрегают методом исторического материализма.
Ну вот, мой собеседник сам вырулил на интересующую меня тему.
― С моей точки зрения, историков можно понять, ведь в Советском Союзе главенствовала вовсе не экономика, а идеология, ― заступился я за учёных. ― Экономическая целесообразность сплошь и рядом приносилась в жертву железобетонным идеологическим догмам. Примеров тому ― тьмы и тьмы. Достаточно вспомнить хотя бы запрет частной собственности, даже мелкой.
― То, что политика СССР была крайне идеологизирована, невозможно оспаривать. Но это не отменяет того факта, что определялась она всё-таки экономическими потребностями общества. Причину резких поворотов истории Советского Союза, начиная с Октябрьской революции и заканчивая перестройкой, следует искать в области экономики, а не идеологии. Идеология только обслуживала те процессы, которые инициировались развитием производства.
― Хочу поймать Вас на противоречии, ― продолжал я «раскручивать» Акимыча. ― Люди, стоявшие во главе Советского Союза, неплохо знали положения исторического материализма. Следуя Вашей логике, они, применяя единственно правильный метод, должны были автоматически принимать самые верные решения. Почему же, в таком случае, судьба СССР завершилась так трагически? Почему метод в этом случае не сработал? Может он всё-таки не верен?
Акимыч нахмурился. Он склонил голову над тарелкой, я не видел его лица, но по наморщенному лбу и сдвинутым друг к другу бровям можно было судить, насколько тяжело ему отвечать на этот вопрос.
― Судьба СССР не опровергла, а, к сожалению, в очередной раз подтвердила правоту истмата. Тот способ производства общественных благ, который был создан усилиями нескольких поколений наших предшественников, значительно опередил своё время. Однако история ― судья строгий, принципиальный и беспощадный.
Акимыч замолк на добрую минуту.
— Беспощадный… — Задумчиво повторил он ещё раз, потом встрепенулся и продолжил. — История не прощает пренебрежения объективными законами её развития и за необоснованное забегание вперёд наказывает не менее жестоко, чем за отставание. В этом заключается закономерность гибели той страны, в которой мы с Вами родились.
― Звучит достаточно общо.
― Фундаментальная причина и должна формулироваться в общем виде. А на практике она реализуется в бесконечном множестве конкретных явлений, процессов и поступков людей… Как Вам мои щи?
Последний вопрос Акимыч задал с явным желанием перейти от проблем философских к житейским.
Теперь мне стало понятно, почему жители посёлка с таким уважением относятся к своему главе. Неказистый Акимыч в брюках с заплатками, в очках со сломанной дужкой, перевязанной изолентой, умеет докапываться до сути вопросов не хуже интеллектуала и профессионального историка Ильи Сергеевича.
Ну что же, если хозяин дома так хочет, можно сменить тему.
― А кто это на снимке? ― Показал я на старинную, пожелтевшую, явно дореволюционную фотографию, которая заинтересовала меня больше всего. На ней была изображена молодая семейная пара. Коренастый и очень крепкий на вид мужчина сидел на плетёном стуле, а женщина в платье до пят стояла рядом, положив руку ему на плечо. Сапоги и фуражка с большой кокардой делала мужчину похожим на военного ― в общем, вылитый солист группы «Любэ», только с усами.
― Дед, ― не очень охотно ответил Акимыч.
Почувствовав интригу, я выдержал небольшую паузу и продолжил расспросы:
― Вы его помните?
― Нет, он погиб, когда моему отцу было только три года.
― Погиб?
Акимыч понял, что после непроизвольно вырвавшегося слова ему уже не отвертеться от ответа.
― Его расстреляли в гражданскую войну. Прямо с поля, от плуга забрали, увезли в город, судили и расстреляли.
— Он был кулаком?
— Да нет, обычным середняком.
― Выходит, ни за что расстреляли?
Акимыч хмыкнул и с сомнением покачал головой.
― Ни за что даже тогда не расстреливали. Он был активным участником антоновского мятежа. Другое дело, что дед, скорее всего, не был идейным врагом Советской власти, просто, как и большинство крестьян, выступал против продразвёрстки. Останься он жив, строил бы вместе со всеми социализм и ходил на первомайские демонстрации. Но в стране шла жестокая борьба, борьба не на жизнь, а на смерть, и многие попали под безжалостную косу гражданской войны, стали жертвами сурового времени.
— У вашей семьи счёт к Советской власти?
Уже задав этот вопрос, я сообразил, что с учётом признания бабки Лукошко все вакансии антикоммунистов на Безымянном оказались занятыми. Тем с большим интересом я ожидал ответа Акимыча. А он с ответом не спешил.
— Да как сказать… Деда, конечно, жалко, не повезло ему. Но Вы знаете, какое имя дал мне отец?
— Акимыч?
— Нет, — улыбнулся Акимыч, — Виленин.
Я еле удержал свою челюсть, готовую отвалиться до груди от удивления.
— В честь Ленина?!
— Да.
— Тогда почему же все зовут Вас исключительно по отчеству? Вы стесняетесь своего имени?
— Нет, нисколько. Просто слишком большая ответственность быть Виленином. С Акимыча спрос меньше.
Вот те раз! Сын репрессированного крестьянина назвал своего сына в честь коммунистического вождя.
― Неужели Ваш отец не затаил обиды на Советскую власть?
― «Обида» ― не то слово. ― Акимыч отвечал медленно, обдумывая каждую фразу. ― У отца были ещё три сестры, и после смерти деда бабушка осталась одна с четырьмя детьми на руках. Вот она-то действительно не простила власти содеянного ею, судя по тому, что до последнего не хотела вступать в колхоз… Что касается отца, то сиротство наложило отпечаток на всю его жизнь. Из-за бедности он был вынужден рано оставить семью, и уже в двенадцать лет уехал из деревни к дяде в Ленинград и тогда же начал работать. Ему было не до учёбы. Потом ушёл в армию, началась война. Отец был ранен. После войны он оказался без жилья, а из-за инвалидности не мог выполнять тяжёлую физическую работу. В общем, жизнь у него была не сахар. Он так и не получил образования, хотя всю жизнь тянулся к знаниям. Но, несмотря на все напасти, которые обрушились на него и его близких после смерти деда, я никогда не слышал от него дурного слова в адрес Советской власти.
Акимыч весело посмотрел на меня, ожидая реакции.
― Как так?! Он что, был всем доволен?
― Нет, конечно. Он, как и все мы в то время, поругивал бесхозяйственность, дефицит товаров в магазинах, ограничение свободы информации. Однако отец не ставил под сомнение право коммунистов на власть, на управление страной.
― Почему?
― Потому, что страна развивалась. Она шла вперёд семимильными шагами. Вашему поколению уже не понять настроя народа периода «великих строек коммунизма». Вечером включаешь радио или телевизор, и узнаёшь, что начал выпускать продукцию новый завод, строится очередная гидроэлектростанция, сдано в эксплуатацию рудное или нефтяное месторождение. Строилось много жилья, причём бесплатного. Вы не можете представить, какую невероятную, буквально космическую гордость за свою Родину мы испытывали, когда запускались первые спутники, а потом летали космонавты.
Акимыч замолчал. По его посветлевшему лицу было видно, что он мысленно перенёсся в то далёкое время. Широко открытыми глазами он смотрел куда-то поверх моей головы, сквозь стену, покрытую старыми фотографиями.
— Вы бы знали, что чувствовали граждане Великой страны, когда слышали в очередной раз: «Работают все радиостанции Советского Союза… Передаём сообщение ТАСС…».
Акимыч попытался сымитировать голос диктора, но у него плохо получилось. Это вернуло его в реальность. Он бросил на меня быстрый взгляд, однако убедившись, что на моём лице отсутствует усмешка, после непродолжительной паузы продолжил:
― Тогда СССР стремился быть первым во всём, начиная от производства многих видов промышленной продукции и заканчивая музыкальными конкурсами. В спорте вообще второе место воспринималось как неудача ― нас приучали, что мы всегда и во всём должны быть только первыми. И на майках спортсменов писали не унизительное «Раша» латинскими буквами, а гордое имя «СССР» — пусть иностранцы учат наш алфавит! Присущее тому времени чувство социального оптимизма позволяло легче переносить бытовые неудобства и терпеть отдельные недостатки системы. Впрочем, жизнь народа постоянно улучшалась. Разве можно сравнивать уровень потребления в шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годах? Каждые десять лет страна преображалась до неузнаваемости. И все знали, что дальше жизнь будет ещё лучше. Поэтому даже такие люди, как мой отец, которого Советская власть сделала сиротой, признавали моральное право коммунистов на управление государством.
Выслушав этот рассказ, я только и сказал:
— История удивительная. Сейчас уже трудно в такое поверить. Вашего отца многие не поняли бы.
— Между тем, это факт.
…Мы вместе вышли из дома, молча дошли до калитки, и тут Акимыч воскликнул, показывая пальцем на мою правую ногу:
— Да у Вас сапог дырявый!
В той части сапога, что сверху прикрывала стопу, была ясно видна дырка, прожжённая, судя по всему, искрой от электросварки.
— Там была заплатка, но она отвалилась, — пояснил я.
— Надо обязательно заклеить, иначе, если начнётся дождь, сразу промокните. Давайте вернёмся в дом, я поставлю новую заплатку.
— Да я сам всё сделаю, если Вы дадите мне резиновый клей, а то я спрашивал у Клавдии, но она у себя не нашла.
Акимыч вдруг замешкался, его энтузиазм и желание мне помочь как-то сникли. Но потом он, явно решившись на что-то, попросил меня подождать и отправился за клеем к небольшому неприметному сарайчику в глубине двора. Он снял висячий замок и боком, стараясь не распахивать дверь перед моим взором, проскользнул внутрь. При этом он пару раз искоса бросил на меня настороженный взгляд.
Мысленно обзывая себя нахалом, но не в силах совладать с любопытством, я подошёл к сарайчику и осторожно, одним указательным пальцем, нажал на дверь. И увидел в образовавшуюся щель то, что меньше всего рассчитывал обнаружить на Острове — настоящую художественную мастерскую: все стены были завешены карандашными рисунками. Их было так много, что местами они налезали друг на друга. Не уместившиеся на стенах рисунки были небрежно разбросаны по табуреткам, целая стопа лежала на столярном верстаке ― до того, как стать мастерской рисовальщика, сарайчик использовался для столярных надобностей. Несколько рисунков валялись прямо на полу, и жирные отпечатки сапог на этих листах являли собой зримую демонстрацию отношения автора к своим произведениям.
Акимыч заметно смутился, будто я застал его за каким-то предосудительным занятием. Он не хотел, чтобы я увидел то, что он скрывал от чужих глаз.
― Это Ваши рисунки?
Вопрос я задал тем же нейтральным тоном, к которому меня уже успел приучить Акимыч.
― Да… Иногда отвожу тут душу.
― Можно посмотреть?
Акимыч шарил на полках в поисках тюбика с клеем. По тому, как он хмурился и прятал глаза, стараясь не смотреть на меня, было понятно, до какой степени он раздражён моим вторжением. Он не захотел мне ответить. Раз так, я могу рассматривать его молчание как знак согласия.
На рисунках присутствовали две темы ― природа и люди Острова. По причине малой экспрессивности своей натуры я редко восторгаюсь произведениями искусства, будь то живопись, скульптура или, скажем, балет. В собственном художественном творчестве я остановился на этапе «каляка-маляка», и с тех пор даже не пытался продвинуться дальше. Но эти рисунки заставили меня испытать настоящее эмоциональное потрясение. И это тем более удивительно, что из всего арсенала художника в распоряжении Акимыча были только серые карандашные штрихи.
Он не стремился к фотографической точности изображения, но все его рисунки были проникнуты неким чувством. На них Шептун представал не заурядной горой, а загадочной и мистической обителью богов, далёкой и недосягаемой для простых смертных. Его безлесная покатая вершина вызывала ассоциацию с плешью грозного языческого бога, в любой момент готового громыхнуть громом из тяжёлых туч и поразить провинившегося карающей молнией. В морских скалах я узнал «трёх внуков», обступивших «бабушку», причём на рисунке они были больше похожи на людей, чем на самом деле. На следующем листе был причал Безымянного, он вдавался далеко в океан и отбивал атаку волн, пехотной цепью штурмующих берег. На причале через туман едва просматривалась фигурка человека в развевающемся плаще. Она не могла не вызвать щемящее чувство покинутости на краю света даже у того, кто никогда не был на Острове.
На рисунках была запечатлена вся природа Острова ― холмы, речки, водопад, чайки и мелкие животные. Карандаш Акимыча творил чудеса. Он сумел изобразить даже неутомимый ветродуй Безымянного, показав, как он заставил ветви деревьев на склонах Шептуна расти только в одном направлении. С поразительной экспрессией была передана сила пронизывающего ветра ― я кожей почувствовал исходящий от рисунка холод. Такого эффекта может добиться только художник, объектив фотоаппарата не способен отразить подобного ― может быть, потому, что художник видит мир по-своему, немного не таким, как в реальности.
Лица людей на портретах также выглядели необычно, хотя и были легко узнаваемы. Дело в том, что Акимыч рисовал не лица, а характеры. Он показывал в людях только главное, сущностное, не загромождая рисунок второстепенными деталями.
Ум человека выглядывает из глаз, поэтому по глазам Найдёнова на его портрете сразу было видно, что человек он очень незаурядный в интеллектуальном отношении. Акимыч изобразил его в обычном состоянии хмурой озабоченности, напряжённо ищущим выход из очередной непростой ситуации. По соседству с ним расположились остальные. Среди них я ожидаемо увидел сурового Валеева, неунывающего Отца Андрюху, излучающего активность, бурлящего энергией Фиму и других островитян, которых встречал на улицах посёлка, но ещё не успел с ними познакомиться. Из мужского населения Острова на рисунках Акимыча отсутствовал, кажется, только один человек ― он сам.
Некоторые открылись мне с неожиданной стороны. Валера был изображён вместе с Клавдией, но не похожим на себя нынешнего, а таким, каким он был, вероятно, когда-то ― энергичным и целеустремлённым главой семьи. Задорная Клавдия с молодыми ещё глазами жалась к мужу. У неё было лицо счастливой в браке женщины, ожидающей от жизни только хорошее.
Полина присутствовала на нескольких рисунках. На одном из них её окружали несколько детишек, рядом с которыми она выглядела не строгой учительницей, а старшей сестрой. Я видел её такой в школе. Другой рисунок заставил меня надолго задержаться возле него. На нём Полина в изображении Акимыча предстала воплощением извечного предназначения женщины — служения. Служения детям, верности мужу. Осознанного подчинения своих личных интересов интересам семьи.
Многие мои знакомые дамы отвергают традиционный взгляд на роль женщины в обществе, они презирают семейную «кабалу» и домашнее «рабство». На самом деле нет другого пути к истинной свободе, кроме осознания необходимости своих действий и, если нужно, добровольного несения «креста» на своих плечах. Поэтому у Полины было лицо свободного человека, женщины, сознательно сделавшей свой выбор.
Я бы ещё долго рассматривал Полину, но мужская физиономия на листе бумаги, приколотом к внутренней стороне двери ― единственной поверхности, где ещё осталось место, свободное от рисунков, показалась мне подозрительно знакомой. Ещё бы, это была моя собственная физиономия! Только… Неужели я такой?! В зеркале я себя в подобном состоянии ни разу не видел. С листа на меня смотрел несчастливый человек. Строгое и даже угрюмое выражение лица, нависшие брови, напряжённый взгляд, направленный куда-то вниз, как у людей, погруженных в себя, в собственные раздумья. Это было лицо человека с неспокойной душой, неудовлетворённого жизнью. Выходит, я бываю и таким, а не только уверенным в себе человеком из зеркала.
― Непохож? ― Поинтересовался Акимыч. ― Не обессудьте, ведь я всё рисую по памяти.
― Боюсь, что похож, ― ответил я, не отрывая взгляда от собственного портрета.
Акимыч, наконец, отыскал тюбик с клеем среди своего столярного хозяйства. Повода задерживаться здесь больше не было, но, под впечатлением увиденного, я не мог уйти просто так, молча.
― Вы давно рисуете?
― Да как сказать… Когда в молодости учился на материке, параллельно занимался в студии. Мои работы выставлялись, несколько штук дошли даже до столицы.
― А что потом?
― А потом ― семья, дети. Надо было зарабатывать на жизнь. ― Акимыч помрачнел. ― Два года назад умерла моя жена, и рухнул мой мир... Я долго не мог оправиться, и эти рисунки меня спасли. Появилось какое-то дело, возможность отвлечься, занять чем-то голову.
― Я, конечно, не искусствовед, но уверен, Ваши работы представляют несомненный интерес. Почему бы Вам не попробовать показать их специалистам? Я мог бы помочь.
Акимыч скептически покачал головой.
― Показать, конечно, можно. Только ради чего?
― Ну, в перспективе на этом, наверное, можно неплохо заработать.
― А зачем мне много денег? Потребности мужчины ограничены, мои ― так тем более: жену я похоронил, а дети сами себя обеспечивают. Мне много не надо. В принципе, того, что у меня есть, мне хватает.
― А слава, известность?
― Это всё хорошо в молодости, когда ещё не угасли амбиции. К определённому периоду жизни понимаешь, что известность проходит, а слава только плодит завистников. Это не те цели, к которым следует стремиться в моём возрасте.
Мы опять дошли до калитки и стали прощаться.
― Ну, мне на завод. До завтра, Сергей Николаевич.
― До свидания, Виленин Акимыч.
После увиденного и услышанного я совсем с другим чувством смотрел на сутуловатую спину удаляющегося Акимыча. Это не была зависть к его таланту: хорошему человеку не завидуют, за него просто радуются. Я шёл и думал: «О, сколько мне открытий чудных» ещё приготовил Безымянный? Теперь я знаю, какое имя следовало бы ему дать: Остров Секретов.
Глава 12
Мне приходилось и раньше ездить в командировки. И всякий раз, подъезжая к Москве даже после кратковременного — всего-то в течение нескольких дней! — отсутствия, я испытывал странное чувство, наверняка знакомое многим. Возникало ощущение, что я побывал не просто в другом городе, а в некой параллельной Вселенной, похожей на нашу, но никак не связанную пространственно и событийно с моим привычным миром. Время, проведённое вдали от дома, психологически воспринималось как неизмеримо более длительный период, словно в течение нескольких дней мне удалось прожить целую жизнь, доверху наполненную впечатлениями, переживаниями и встречами с людьми. Более того, командировочный мир, в последние дни безраздельно владевший моим сознанием, успевал вытеснить из него привычные домашние реалии, так что приходилось прилагать некоторые усилия, чтобы снова «вписаться» в уже подзабытый московский миропорядок.
Похожее состояние я испытывал и теперь. Где-то далеко, в другой жизни остались детство, учёба, фирма, Вика и даже мама. А в этой были Остров, скалы, неумолкающий прибой, озабоченный Найдёнов, Валерка, Полина, люди в посёлке. Последняя неделя субъективно ощущалась равной нескольким годам, что и неудивительно ― события этих дней перевернули мои представления о себе и моём месте в окружающем мире, складывавшиеся в течение многих лет. Я чувствовал, что уеду с Острова не таким, каким приехал.
По причине рационального склада мышления я не переживаю проблемы, а анализирую их. То есть не воспринимаю информацию интуитивно и эмоционально, а пропускаю её через разум. Вот и теперь моё сознание томила жгучая потребность осмыслить, разложить по полочкам в голове события последних дней и то, как они повлияли на меня.
Попрощавшись с Акимычем, я отправился, в прямом смысле, «куда глаза глядят». Однако бесцельное блуждание по Острову всегда ограничено естественным рубежом — берегом океана. Тем более, что и глаза мои глядели именно в ту сторону, где сейчас ослепительный диск скатывался к морскому горизонту ― закат солнца привлекал меня с детства. Вот и теперь он манил, притягивал к себе, заставляя мои ноги двигаться в сторону берега.
Восход солнца обычно вызывает прилив эйфории, «жеребячий восторг», жажду деятельности — физической, но не умственной или духовной. Хочется куда-то бежать и кричать от радости. Созерцание заката, напротив, не терпит суеты, оно действует умиротворяюще и пробуждает в душе более возвышенные чувства. Утренний восход солнца вызывает потребность в общении, тогда как глядя на заходящее светило каждый погружается в себя, свои мысли. По этой причине закат лучше наблюдать в одиночестве. На человека накатывает элегическое, способствующее философским раздумьям настроение. Угасание дня провоцирует осмысление прожитого, попытку понять что-то важное про себя и про жизнь вообще. Именно поэтому я всегда ценил возможность наблюдать закат, да только в условиях городской застройки эта возможность выпадает не так уж часто.
Дойдя до моря, я присел на камень. Чайки, обычно крикливые, как итальянские женщины, угомонились к вечеру. От воды меня отделяла только узенькая полоска песка — уже не суша, но ещё не море, спорная территория, за которую шла непрерывная и ожесточённая борьба. Волны то заливали песок, то откатывались назад, оставляя после себя пену в качестве материального свидетельства претензии моря на эту полоску ничейной земли. Однако волны сами служили забавой для вездесущего ветра, который нещадно гонял их, взъерошивая поверхность моря. Морской ветер отличается от сухопутного, на берегу он свежее и пропитан запахом водорослей. Я с удовольствием, как паровозик из Ромашкова, вдыхал воздух, насыщенный мелкими солёными брызгами, сдуваемыми с гребней волн.
Бухта, до которой я добрёл, была довольно просторной, и ограничивающие её слева и справа мысы почти не сужали горизонт. Поэтому картина заката предстала передо мной во всей своей прелести.
Любое полотно вечерней зари, нарисованное яркими мазками и повешенное над горизонтом ― шедевр Природы. Этим зрелищем можно любоваться бесконечно, как огнём, водой и звёздным небом. И каждый раз божественный мастер пишет картину заново — не бывает двух одинаковых закатов.
Солнце к этому часу выглядело уже не таким ослепительным, каким оно было утром и днём. Как это бывает и при остывании металла, ярко-жёлтый, почти белый цвет раскалённого солнечного диска постепенно стал принимать оранжевый оттенок. На солнце, если слегка зажмурить глаза, уже можно было смотреть сквозь ресницы.
Невозможно передать словами всю красочную палитру заката. Общепринятые названия семи основных цветов спектра препятствуют осознанию того факта, что существует огромное множество переходных цветов. Вот и сейчас на границе моря и неба оттенки красок незаметно переходили друг в друга, говорить о преобладании того или иного цвета можно было только с очень большой степенью условности.
Вся поверхность моря была раскрашена тёмными тонами, от светло-серого до почти чёрного. Они придавали морю мрачноватый вид, который оживляли лишь бесчисленные блики отражённого света. Выше цветовая гамма определялась солнечным кругом, который сиял в обрамлении ярко-жёлтого ореола. По обе стороны от него, вдоль линии горизонта, оранжевые цвета постепенно переходили в красные, бордовые и, наконец, терялись в тёмно-серой дымке, дрожащей над морем. А выше полосы заката радовало глаз яркое голубое небо, однако ближе к зениту на нём появлялись более насыщенные цвета, а за моей спиной, на востоке, царили уже тёмно-синие и фиолетовые, предвещающие ночь.
Верхняя часть редких облаков была такой же тёмной, как и море, но снизу облака подсвечивались солнцем и переливались всеми оттенками розового, от самого нежного до того ядовитого, который так любят блондинки.
В том месте, где солнце должно было коснуться линии горизонта, море полыхало багровым цветом, который по мере удаления от точки касания становился светлее, как бы разбавляясь водой. Прямо по направлению ко мне ― вряд ли я заслужил такую честь ― солнце проложило сверкающую дорожку, волны заставляли её переливаться яркими бликами. Эта игра света, ослепляя глаза, усиливала контраст с окружающей водой, которая казалась темнее, чем на самом деле. А на противоположной стороне неба уже появилась луна, готовая заступить на ночное дежурство.
Грандиозная картина ежевечерней смерти солнца заставляет лишний раз осознать ограниченность времени нашего бытия. Созерцание этого зрелища всегда способствовало превращению моих неясных эмоций в чеканные тезисы. Грех было не воспользоваться случаем, чтобы не привести растрёпанную стаю мыслей, носившихся в голове, в относительный порядок. Я ещё не успел осознать этого своего желания, а закат уже притягивал меня своим жёлтым глазом как заправский гипнотизёр. Именно по этой причине и несли меня ноги на берег.
…Отец Андрюха, конечно, прав. Нечего себя обманывать ― объективные факты полагается признавать: я действительно не удовлетворён своей жизнью. Я добился успеха в бизнесе, но потерял при этом что-то очень важное, без чего всё вокруг мне не в радость. Слом моральных и нравственных барьеров даром не проходит. Командировка на Остров «взорвала» обыденную рутину и внезапно из глубин сознания на его поверхность всплыло то, что давно уже томило душу. Неожиданно для себя я понял, что потерял жизненные ориентиры — не знаю, зачем живу, куда двигаюсь и чего хочу достичь. В общем, бреду, как «ёжик в тумане» сквозь «молоко» повседневности и не вижу впереди ни достойной цели, ни желанной перспективы.
С точки зрения простого обывателя у меня есть всё — деньги, дом, доверху наполненный всякими приятными вещами, крутая «тачка», красивая любовница. Вроде бы, чего ещё человеку надо? Но проблема в том, что это «всё» не делает меня счастливым. Счастье ― это когда человек живёт в гармонии с окружающим миром и собственной душой. Для меня подобная гармония невозможна без ощущения своей нужности. Только востребованность для какого-то большого дела, приносящего пользу обществу, или, в крайнем случае, необходимость моего существования для близких людей может оправдывать моё присутствие на этом свете. Оправдывать прежде всего в собственных глазах. Без этого чувства нужности и деньги не приносят удовлетворения, и роскошная любовница «не греет».
Да, я добился материальной обеспеченности. Но деньги не решают внутренних проблем человека. Они дают уверенность, независимость, с их помощью, действительно, можно решить множество вопросов. Однако счастье за них не купишь. Никому не стал бы навязывать своё мнение, но, по моему глубокому убеждению, накопительство ― тупиковый путь. Никогда не понимал, зачем, например, иметь в доме четыре гостиные и три ванные? В своё время, заработав «тучу» денег и поддавшись общепринятым представлениям о престиже, я построил большой загородный дом с множеством комнат. Но живу я практически только в одной. В ней стоит диван, на котором сплю, под рукой компьютер, телевизор и книги на полках. Понятно, что одинокому мужчине много не надо. Но даже если у меня появится большая семья, всё равно добрая половина комнат останутся пустыми. И какой смысл в этих излишествах?
Если у человека нет достойной цели в жизни, он в качестве таковой может выбрать преумножение богатства. Однако это не истинная цель, а фиктивная, точнее, эрзац ― неполноценный заменитель настоящей. Если нет настоящей цели, приходится придумывать себе такой эрзац. Но это означает изменить своему предназначению: человек рождается вовсе не для того, чтобы гоняться за обманной целью и посвятить свою жизнь тупому зарабатыванию денег ради них самих.
Бизнесмены похожи на спортсменов ― те тратят лучшие годы на то, чтобы «выбежать» из десяти секунд или перепрыгнуть соперников на сантиметр и в итоге выиграть очередной чемпионат, о котором забудут сразу же по его окончании. Предприниматели тоже соревнуются ― они участвуют в гонке за деньгами. Бизнес и спорт ― это разные способы самоутверждения. Многие мои знакомые давным-давно получили всё, что им хотелось, поэтому зарабатываемые ими деньги уже не превращаются в личные материальные блага или бытовые удобства. Преумножение денег стало самоцелью, как погоня за голами, очками, секундами.
Чем закончится для меня эта гонка? Ну, стану ездить на «Бентли» (а он мне нужен?) и водружу (тут необходим термин, передающий всё величие этого события) в туалете золотой унитаз. Наверное, приятно будет смотреть на блестящее чудо... дня три. А потом надоест любоваться, и начну использовать его по тому же назначению, что и фаянсовый. В конце концов заработаю десять миллиардов, а затем попадусь на том, что не заплачу налоги с десяти миллионов, и в итоге, если не получится откупиться, угожу в тюрьму. И это ― то, к чему я стремлюсь? Мне так хочется прожить свою жизнь?
Моя проблема в том, что я не могу жить только для себя, для собственного удовольствия. Возможно, советское воспитание оставило во мне более глубокий след, чем представляется мне самому. А может, всё дело в генах, кто знает? Но я не понимаю людей, исповедующих принцип: «Живи для себя!». Ну не могу я жить для себя!! Не могу, и всё. Я должен жить для чего-то или кого-то, только в этом случае может наступить та самая гармония, которую я считаю счастьем. Поэтому бесконечная погоня за деньгами ― не для меня. Пусть этим видом спорта занимаются другие, если им хочется. Не зря говорят мудрые люди: всех денег всё равно не заработаешь, всю водку не выпьешь, всех… гм… и это тоже не получится!
В какой-то мере я завидую нашим предшественникам. Конечно, что и говорить, они жили в тяжёлые времена. Но у них была Идея. Это слово надо писать с большой буквы, учитывая её глобальный масштаб и мессианскую сущность ― идти в авангарде человечества и указывать ему путь в светлое будущее. Можно сколько угодно иронизировать по этому поводу, но граждане СССР верили в ту Идею, хотя каждый, возможно, понимал её по-своему. А решающее значение для успеха любого проекта имеют не столько объективные условия, сколько то, во что люди верят. «Вера есть особенная сила государственная», как говорил Карамзин. В те времена люди не просто банально зарабатывали себе на жизнь, они сознавали, что своим трудом крепят Державу и творят Будущее для своих и чужих детей. Поэтому жизнь приобретала для них особый смысл. Поэтому они и смогли совершить то, что нам ― потомкам, недостойных их величия, было бы не под силу.
У нашего поколения нет идеи, ни большой, ни маленькой, и мы работаем только на себя. Не видно цели, ради достижения которой можно было бы, как нашим предкам, идти на жертвы, терпеть и превозмогать. «Бери от жизни всё!», «Не дай себе засохнуть!», «Оторвись по полной!» ― какие задачи ставятся перед людьми, такой и получается результат. Жизнь наша, по большому счёту, лишена смысла. Какую идею мы преследуем в бесконечной погоне за деньгами и «успехом»? Ещё неизвестно, кто более успешен ― Вадим со своим «английским» сыном или Клавдия, у которой трое прекрасных детей.
Дети ― это единственное, ради чего следует жить в наше безыдейное время. Только они могут придать жизни смысл. С точки зрения матери-Природы (если у неё есть точка зрения и мы способны её понять) единственное предназначение человека, как и любого другого живого существа, ― оставить потомство и тем самым обеспечить дальнейшее существование своего вида. Всё, вокруг чего мы мельтешим и суетимся всю жизнь ― карьера, накопление материальных благ, борьба за влияние и власть ― в конечном счёте служит достижению этой цели, поставленной перед человеком Природой.
В наше негероическое, бездуховное и безыдейное время рождение и воспитание ребёнка как раз и может стать той Идеей, бескорыстное служение которой наполнит смыслом моё существование. Подспудно я чувствовал это уже давно, но только сейчас понял со всей определённостью. Наверно, я достиг возраста, когда мужчина задумывается о своём предназначении. Ведь незаметно может подкрасться старость — период жизни, когда смогу купить себе всё, что захочу, но… ничего не буду хотеть!
Мужчине нужен сын — продолжение его веточки на генеалогическом древе человечества. Продолжатель его самого ― ведь дети делают нас в каком-то смысле бессмертными. Я научу сына всему тому, что знаю сам. Растолкую истины, открывшиеся мне после всех совершённых ошибок. Предостерегу от поступков, негативные последствия которых проявляются не сразу, а только со временем. Помогу закалить волю и развить интеллект. Постараюсь уменьшить количество неудач на его пути. Он у меня будет смотреть добрые мультики и старые фильмы, вместо увлечения компьютерной дурью приучу его читать книги — те, которые сам читал в детстве. А учиться отправлю не в Англию, а на Остров! Шутка… Хотя для его физического и нравственного здоровья это было бы наилучшим решением. Я должен сделать так, чтобы мой сын, когда вырастет, постоянно ощущал свою нужность. Тогда его жизнь всегда будет иметь смысл, прежде всего для него самого.
С созданием семьи и рождением сына всё встанет на свои места. Раздумья закончатся, вопросы отпадут, сомнения развеются. Я обрету цель, в моей жизни появится определённость. И даже когда мой сын вырастет и станет взрослым, ничего не изменится: его достижения будут и моими достижениями.
Вика, между прочим, поняла всё это раньше меня — сработала женская интуиция. Недаром она так рвётся забеременеть, для неё это наилучший способ раз и навсегда связать меня нерушимыми обязательствами. Она точно определила моё слабое место. Но Вика не учитывает одно немаловажное обстоятельство: я не могу допустить, чтобы ребёнок хоть что-то унаследовал от неё. Её вообще невозможно представить в качестве заботливой матери, она будет воспринимать ребёнка как обузу: он ведь требует времени и внимания, а когда в таком случае она будет заниматься своими ногтями?
Впрочем, на моё счастье, Вика не единственная женщина на свете. Есть и другие. И, кажется, я уже встретил ту, которая мне нужна…
…Однако, до чего же правильно наши предки назвали вечернюю зарю закатом — солнышко и в самом деле закатилось, как горошинка, за горизонт. Я был благодарен закату. Он помог мне упорядочить события последних дней, взбудоражившие и перевернувшие сознание. Помог понять нечто важное про себя: что не желаю я иметь никакого отношения к «креативному классу» и, тем более, «аристократам нового времени». Что на самом деле принадлежу к тем, кого Илья Сергеевич называет коллективистами. А причина метаний души проистекает из того, что до сих пор я ломал и насиловал свою природу, стараясь выработать в себе индивидуалистические наклонности.
Вадим прав в одном: жители Острова остались в двадцатом веке и никак не желают признавать реалии нынешнего времени. Да вот только неожиданно оказалось, что и мне люди и нравы прошлого века ближе, чем ценности рынка и все связанные с ним свободы. И моё место не в сегодняшнем душном мире индивидуализма, а в том, который сохранился в моей памяти и навсегда остался в веке двадцатом. Там я был среди своих ― среди людей, близких мне по мировосприятию, с тем же отношением к жизни, родных не по крови, а по духу. Мне с ними было нечего делить. Тогда люди помогали друг другу не потому, что это было им выгодно, а по велению души. Именно там, в том времени, мне было тепло и спокойно на душе.
Над горизонтом окончательно погасли последние багровые отблески. Я мысленно попрощался до утра с солнцем и морем и твёрдым шагом направился к посёлку. Я знал не только куда иду, но и к кому.
…В фойе клуба было тихо. Это означало, что сегодня опять читают книгу. Так оно и оказалось: полутёмный актовый зал был забит народом. Войдя, я непроизвольно задержал дыхание, чтобы ненароком не нарушить царящую в зале тишину.
На сцене в круге света, излучаемого керосиновой лампой, склонившись над книгой, сидела Полина. Вытянув шею и сузив для зоркости глаза, я всматривался в её лицо, стараясь понять, чем же она меня так привлекает? Точно, что не красотой: Полине, честно говоря, далеко до фотомодели. Да и не нужна мне никакая «модель». Со временем у меня изменилось отношение к женской красоте, причём общение с Викой этому изрядно поспособствовало. В юности красивые девушки просто сводили меня с ума. Рядом с ними я становился совсем другим человеком, из суховатого скептика превращаясь в восторженного воздыхателя. Стук сердца раздавался в ушах настолько громко, что его должны были слышать окружающие, мозги «клинило», я впадал в ступор и не мог выдавить из себя простейшую фразу. Я терял способность к критическому мышлению и потому был готов прощать красавицам всё, не замечая нравственных изъянов, не говоря уж об интеллектуальных. Яркая внешность девушки была главным, что влекло меня к ней, затмевая в сознании и очевидные её недостатки, и скрытые пороки.
Ситуация стала меняться, когда по телевидению стали показывать модные дефиле. По подиуму вихляющей походкой проходили вроде как писаные красавицы, они принимали красивые позы, большинство из которых сопровождалось выпячиванием филейной части. Я понимал, что должен ими восхищаться, а они между тем никаких эмоций не вызывали! Сначала я ничего не понял, даже пытался уговаривать себя: «Смотри, какие красивые женщины!», но всё было бесполезно ― эти дамы не производили на меня никакого впечатления, несмотря на их общепризнанную красоту.
В конце концов я разобрался, в чём дело: у «моделей» были абсолютно пустые, «стеклянные» глаза, а их лица ничего не выражали. (Впрочем, может быть, так и задумано, чтобы не отвлекать внимания от нарядов?). Эти девушки на подиуме выглядели абсолютно неживыми. Они такие же безжизненные и холодные, как кукла Барби. Дизайнеры придали этой игрушке черты, соответствующие сложившимся представлениям об идеальной красоте, но разве может хоть одного мужчину возбудить целлулоидная кукла?
С тех пор я понял, что женская привлекательность не сводится к правильным чертам лица и хорошей фигуре. Личность женщины куда важнее её лица ― к внешности привыкаешь, и через какое-то время она перестаёт будоражить кровь, а вот душевные качества ― это навсегда. Поэтому многие красивые женщины оставляют меня совершенно равнодушным. Я оцениваю их внешние достоинства так же, как красоту античных статуй или женских персонажей на старинных картинах ― сугубо рационально, пропуская информацию через мозг, а не через сердце. И наоборот, я могу тайком долго любоваться простым лицом случайно встреченной девушки, увидев в нём скромность, чистоту мыслей и доброту души. Частенько ловлю себя на том, что, глядя на такие лица, начинаю непроизвольно улыбаться.
На меня выражение лица женщины действует сильнее самого лица, его внешней привлекательности. На Полину хочется смотреть не потому, что она красивая, а потому, что приятная. Она подкупает своей естественностью: улыбается, когда ей весело, а не для того, чтобы с помощью улыбки воздействовать на человека. Она лишена всякого жеманства, желания произвести впечатление. На собеседника Полина смотрит всегда прямо, широко открытыми глазами, не отводя их и не пряча под прикрытыми веками: по всему видно, что она просто не приучена скрывать свои мысли и говорит то же, что и думает. А глаза у неё выразительные — они ежеминутно изменяют выражение лица, отражая все оттенки мыслей и чувств, возникающие в сознании Полины. При этом у неё совершенно «детский» взгляд, поражающий своей бесхитростностью и благожелательностью к любому человеку. По-моему, она никогда не щурится и не хмурит брови. Глядя на неё, таешь, как кусок сахара в горячем чае. Нет, совершенно невозможно устоять перед обаянием этой приятной девушки!
…Из клуба Полина вышла вместе с подругой, такой же молоденькой девушкой. Та рассказывала какую-то историю, и обе весело смеялись. Я некоторое время шёл за ними следом, затем нагнал и молча пошёл рядом. Подруга Полины, не переставая говорить, бросила на меня любопытный взгляд, но я в ответ состроил такое лицо, на котором при всём желании было невозможно прочитать ни одной мысли, ни одной эмоции. Через некоторое время девушка вновь посмотрела на меня, на этот раз с удивлением, однако я продолжал смотреть вдаль взглядом египетского сфинкса. Я готов был и дальше действовать в том же ключе, но девушка оказалась догадливой, женщины вообще в подобных ситуациях соображают быстрее мужчин. Она внезапно вспомнила, что обещала заглянуть к некой Нинке и свернула в калитку у ближайшего же дома.
Мы с Полиной остались вдвоём. Молчание затягивалось, теперь оно работало против меня. Я судорожно пытался придумать хоть какой-то вопрос, способный вызвать у Полины интерес. Главное, завязать разговор, а потом как-нибудь выверну на интересующую меня тему.
― Полина, вчерашнее обсуждение у Ильи Сергеевича не выходит у меня из головы… ― Я не соврал: та дискуссия действительно не оставила меня равнодушным. ― Насколько можно понять, перспектива не вдохновляет. Приходится признать «клинический» факт: предпринятая при Советской власти попытка заставить индивидуалистов разлюбить буржуазные ценности в конечном итоге провалилась. При этом люди с индивидуалистическими от природы наклонностями всегда будут составлять подавляющее большинство. А поскольку они никогда не смогут жить в согласии с коллективистами, разнонаправленные интересы всегда будут раскалывать общество. Получается, что распад СССР был закономерен, а коммунизм это миф, в котором реальности не больше, чем в его древнегреческих предшественниках?
Когда я неожиданно догнал девушек на выходе из клуба и, не говоря ни слова, присоединился к ним, я прочитал в глазах Полины искреннее удивление. Из вежливости она, конечно, не спросила: с чего бы это я за ними увязался? Но, наверняка, подумала об этом. После ухода подруги к удивлению добавились смятение и лёгкий испуг, который охватывает большинство женщин в ожидании непредсказуемых событий. Теперь, услышав мой вопрос, Полина облегчённо вздохнула. Кажется, я даже услышал этот вздох.
― Насчёт коммунизма Вы спешите с выводами.
― И сильно спешу?
― Судите сами. Первые зачатки капиталистических отношений появились лет шестьсот назад, но потребовалось добрых полтора века, чтобы произошла первая буржуазная революция и возникло первое капиталистическое государство, ещё очень-очень несовершенное. Я имею в виду Нидерланды. Однако окончательно, в качестве мировой системы, капитализм утвердился совсем недавно, не далее как лет сто с небольшим назад.
― А какое это имеет отношение к моему вопросу?
― Самое прямое. Подумайте, мог ли кто-нибудь предполагать в пятнадцатом веке, как будет развиваться цивилизация? А ведь в том, что касается коммунизма, мы находимся только в самом начале процесса, образно выражаясь, в том же пятнадцатом веке. В лучшем случае ― в шестнадцатом. И мы не можем даже догадываться, как через десятилетия или столетия общественное бытие изменит сознание людей и сколько ещё потребуется времени, чтобы возникло общество, в котором индивидуалистам будет привычно и выгодно жить по законам коллективизма.
Полина очень серьёзно отнеслась к моим вопросам. От её растерянности не осталось и следа, теперь она смотрела на меня с тем же доверием, что и раньше. Я понял, что нахожусь на верном пути. Надо только вовремя с него свернуть!
― Значит, коммунизм ― это дело очень далёкого будущего?
― Да как сказать… Есть мнение, что коммунизм уже сейчас рождается внутри капитализма.
― Как так?! ― ответ Полины настолько меня удивил, что я отреагировал спонтанно, на секунду забыв о своей тайной цели.
― Это только на первый взгляд кажется невероятным. Но, если задуматься, бесплатность образования и медицинского обслуживания означает, что эти блага распределяются на сугубо уравнительной, то есть, именно коммунистической основе. И этот принцип действует везде, где доступ к общественным благам осуществляется вне зависимости от уровня дохода.
Хм… А я и не догадывался, что районная поликлиника — островок лучезарного будущего в нашем унылом настоящем.
― Может формально Вы и правы, но только бесплатность медицины и образования ― слишком шаткий аргумент для обоснования неизбежности наступления грядущей коммунистической эры.
― Почему же шаткий? Я хочу Вам напомнить, что мы находимся только в самом начале пути. С большой вероятностью можно допустить, что по мере развития производства и накопления общественного богатства сфера распределения благ на коммунистических, то есть уравнительных или полууравнительных, принципах будет расширяться. Постепенно она охватит продукты первой необходимости и лекарства, затем жильё, транспорт и так далее. Сейчас трудно себе такое представить, но не так давно столь же невероятным казалось содержание неработающих граждан за общественный счёт. А кого сегодня удивляют пособия по безработице? Параллельно сфера капиталистического, рыночного распределения, то есть в соответствии с уровнем дохода, будет сокращаться. Как далеко в конце концов зайдёт этот процесс, мы можем только предполагать.
Так, пора переходить к делу! Задам, может быть, ещё один вопрос, а потом…
— Вы высказываете глубокие и крайне интересные для меня мысли. — Молодец! Как ловко ей польстил. Да только Полина, на моё несчастье, не из падких на лесть. — Выходит, бесплатное образование, бесплатная медицина — это не «пережитки проклятого тоталитарного прошлого», а, наоборот, элементы будущего общества?
Полина всё время отвечала без долгих пауз: она явно всё давно продумала и ответы были у неё наготове.
― Получается, что так. Причём, обратите внимание, для того, что раньше называли социализмом, в этой схеме места не остаётся, альтернативой современному рыночному капитализму выступает не он, а коммунизм, описанный Марксом. Дальнейшее расширение социального обеспечения граждан на коммунистических началах — того, что раньше называлось «общественными фондами потребления» — со временем приведёт к изменению трудовой мотивации и сужению сферы наёмного труда. Материальные стимулы к труду постепенно будут уступать место нематериальным. Люди станут меньше конкурировать в борьбе за доступ к различным благам. Если эта тенденция действительно реализуется, то рано или поздно — впрочем, скорее поздно, чем рано — она радикальным образом изменит облик мировой цивилизации.
Я уже почти не слушал Полину. Личные вопросы волновали меня сейчас куда в большей степени, чем возможные сценарии развития общества. Я вдруг ясно осознал, что наступил поворотный момент в моей судьбе, одно из тех немногих событий, которые взрывают обыденную реальность, самым непредсказуемым образом изменяют плавный ход жизни человека и превращают ленивое её течение в бурный поток, изобилующий водоворотами и прочими турбулентностями. То, что произойдёт через минуту, коренным образом изменит моё бытие, поменяет направление моего вектора в мировом пространстве-времени.
Если бы Полина в этот момент невзначай бросила на меня взгляд, она бы ужаснулась: глаза мои «буравили» невидимую точку впереди, челюсти сомкнулись с такой силой, что скулы своими острыми углами были готовы прорвать щёки, плотно сжатые губы свидетельствовали об отчаянной решимости. Наверное, в этот момент я был похож на серийного убийцу.
Так, надо собраться духом. Сейчас я скажу…
― Что касается облика мировой цивилизации… Вы мне очень нравитесь, Полина! Я хотел бы, чтобы мы вместе уехали в Москву.
Ну вот, хотел как лучше, а получилось, как у поручика Ржевского.
Я с опасливой надеждой посмотрел на Полину и… похолодел. У меня внутри как будто что-то оборвалось. Её глаза выражали только испуг, густо перемешанный с непомерным удивлением. И ничего больше. Это была не та реакция, которую я хотел увидеть. Должно быть, больше всего в этот момент Полина мечтала поскорее оказаться дома. С обречённостью преступника, которому отказано в помиловании, я понял, что она абсолютно не воспринимает меня в том качестве, в каком я вдруг перед ней предстал — мужчины, способным заинтересоваться ею и вызвать интерес у неё. Она и в мыслях не держала, что в одну секунду я могу превратиться в пылкого Ромео, признавшегося своей Джульетте.
― Я не могу… ― Только и смогла произнести Полина в ответ.
― Что не можете?
― Уехать с Острова. У меня бабушка, за ней нужен уход, и я не могу её бросить.
― Давайте, возьмём её с собой.
― Она не поедет. Здесь прошла вся её жизнь, похоронены дорогие ей люди… Да я и сама не хочу уезжать с Острова.
Несколько мгновений прошли в молчании. Наконец, Полина, похоже, осознала сущность происходящего.
― Сергей Николаевич, Ваше предложение оказалось неожиданным для меня. Но мне кажется, что и Вы его недостаточно хорошо обдумали.
― Нет, я всё обдумал.
Последнюю фразу я произнёс чуть менее горячо, чем надо было это сделать, чтобы убедить Полину в своей искренности.
― Боюсь, что всё-таки нет. ― Голос Полины окреп, в нём появилась твёрдость. ― Вы же меня совершенно не знаете.
― Не обязательно хорошо знать человека, чтобы его чувствовать.
Полина продолжала, как будто не слышала меня. Она окончательно овладела собой. Уверенная интонация, с которой она говорила, не сулила мне ничего хорошего.
― Я тоже не успела Вас узнать. Ведь Вы у нас, извините, без году неделя. Мы абсолютно разные люди. Вы живёте в столице, вращаетесь в кругу людей образованных, успешных. А меня даже провинциалкой нельзя назвать, потому что Безымянный ― это не провинция, он ещё дальше. Что нас может объединять? Какие у нас могут быть общие интересы?
― Но мы могли бы попробовать получше узнать друг друга.
― Как, разве Вас не предупредили? ― В возгласе Полины ясно прозвучало облегчение: так бывает, когда люди внезапно находят решение неприятной проблемы. ― Получено сообщение, что ночью или рано утром придёт судно, на котором Вы сможете уехать. Для Вас это последняя возможность, если ею не воспользоваться, можно запросто застрять здесь до весны.
Это известие окончательно повергло меня в уныние. Исчез последний шанс попытаться наладить отношения с Полиной.
― Значит, завтра мы расстанемся навсегда?
Этот вопрос был абсолютно лишним, но мне так хотелось, чтобы в ответе Полины прозвучала хоть какая-то надежда.
― Навсегда. Но я буду Вас помнить, Сергей Николаевич. Может, и Вы в Москве иногда вспомните о нас… А вот и мой дом!
Полина протянула мне руку для прощания. Я на секунду задержал в руке её мягкую ладошку. В этот момент на меня нахлынула волна тёплого чувства. Что это было? Нежность… Именно нежность. Мне хотелось смотреть и смотреть в эти ясные глаза, в которых отражалась бесхитростная душа, я мог бы слушать и слушать голос Полины, ощущать теплоту её руки. Меня нестерпимо потянуло прикоснуться к её милому лицу, погладить по волосам…
Полина высвободила руку, улыбнулась на прощание и скрылась в доме. На пустынной улице посёлка остались только двое ― я и ветер.
…В молодости мне было всё равно с кем, всё равно как, всё равно где — лишь бы! С возрастом, однако, начинаешь понимать, что, по большому счёту, любовь не связана с половым влечением. Нет, половое влечение в отношениях любящих друг друга мужчины и женщины, безусловно, присутствует, это само собой разумеется, но его надо отделять от любви и называть каким-то другим словом, чтобы не смешивать понятия. Чувство же, которое мужчина испытывает к своей избраннице, сродни любви матери к ребёнку, сына к родителям или настоящей, крепкой дружбе. Во всех случаях людей связывает духовная близость и взаимная привязанность, близкие люди занимают значительное место в сознании друг друга. Почему эти чувства возникают между родственниками, понятно. Но что происходит, когда мужчина из двух миллиардов женщин репродуктивного возраста вдруг выбирает одну-единственную и ставит её выше всех остальных, при этом очевидным образом идеализируя? Жалкие рационалисты, вроде меня, могут свести весь этот таинственный процесс к биохимической реакции, протекающей в мозге. Но именно как рационалист, я понимаю, что идеализировать можно далеко не каждую женщину! Значит, есть в Полине что-то, отличающее её от многих девушек, страстно желавших разделить со мной мои миллионы. Все эти обладательницы выдающихся женских прелестей, включая стервозную красавицу Вику, возбуждали во мне только страсть, но не любовь. А вот самая обычная на вид Полина вызвала чувство столь сильное, что оно заставляет меня переживать её отказ как трагедию. Потому, что Полина только на первый взгляд кажется обычной. А на самом деле она не такая, как остальные два миллиарда женщин, она особенная!
К несчастью, у самой Полины встречных светлых чувств я не вызываю. Да и чему тут удивляться? Надо только честно ответить себе на вопрос: каким она меня видит? Лощёным москвичом, хозяином завода и, фактически, всего Безымянного. В этом своём качестве я у островитян никаких других эмоций, кроме явного или скрытого опасения, вызвать не могу. И что я могу ей предложить? Стать женой миллионера средней руки? Убеждён, она не «купится» на мои миллионы. Если бы думал иначе, сейчас не думал бы о ней вообще.
Однако Полина не знает, что я могу предложить ей гораздо больше, чем материальное благополучие ― себя, свою любовь, уважение и верность. Моя проблема в том, что я не успел сделать ничего, или почти ничего, чтобы завоевать её внимание и вызвать к себе интерес. Много повидавший на своём веку Аскольд Иванович утверждал, что любовь ― это общение. Любящие люди общаются и когда молчат, и когда они далеко друг от друга. Но я не смог занять в сознании Полины такое место, чтобы она стала думать обо мне, мысленно общаться. Она ведь действительно ничего обо мне не знает, ни биографии, ни убеждений, ни увлечений. Мне так и не удалось сказать ничего умного в её присутствии. Хотя, помнится, ведь ставил перед собой такую задачу!
Во всяком случае, Полина поступила честно ― она не оставила мне надежды. Потому что надежда ― это самая коварная вещь на свете. Она делает человека слабым. Пока вдали не светит обманный маячок надежды, человек силён, независим, уверен в себе. Он привычно переносит удары судьбы, поражения и неудачи не лишают его способности к сопротивлению.
Но вот появляется проблеск надежды на то, что он может изменить свою жизнь к лучшему. Не важно, надежды обоснованной или не очень, реальной или призрачной. И этот до тех пор уверенный в своих силах человек вмиг перестаёт быть единственным хозяином своей судьбы, он становится зависимым, а потому слабым. Зависимым от обстоятельств, которые могут сложиться не в его пользу и не позволить ему достичь желаемой цели. Зависимым от других людей, ведь теперь они своими действиями или решениями могут лишить его объекта вожделений. И человек начинает бояться любых неожиданностей и заискивать перед людьми, которых он, возможно, презирает. Он становится мнительным и подверженным страхам и фобиям.
Пока ни на что не надеешься, любое поражение не лишает тебя крепости духа, ведь в случае неудачи ничего не меняется ― просто остаёшься «при своих». Казалось бы, что может изменить вдруг замаячивший впереди заманчивый мираж надежды? Однако теперь неудача в достижении цели воспринимается как потеря чего-то очень ценного и важного, что у тебя было (на самом деле не было!), а теперь его не стало. Кажется, что с крахом надежды ты теряешь очень много, хотя на самом деле не теряешь ничего, кроме несбывшихся ожиданий.
Эта призрачная потеря, потеря надежды, ничтожная сама по себе, может парализовать волю, вызвать апатию и вогнать в депрессию. Она обезоруживает и деморализует эффективнее целой своры врагов. Не сами поражения и неудачи делают нас слабыми и неспособными противостоять ударам судьбы, а несбывшиеся надежды. Так что это хорошо, что Полина не оставила мне надежды.
…Вот так я уговаривал себя, понуро бредя по улице посёлка. Однако уговоры не помогали — перед глазами стояла Полина в тот момент, когда она улыбнулась мне на прощание ласковой и чуть виноватой улыбкой.
Глава 13
Сквозь сон я услышал стук в окно и звонкий голос, прокричавший что-то с улицы. За стеной, где спала Клавдия с детьми, зашевелились. Я оделся и вышел из комнаты. Оказалось, пришло давно обещанное судно с грузом для завода и посёлка, и Найдёнов с Акимычем созывали народ на разгрузку.
Клавдия выглядела бодрой, как будто её не подняли среди ночи. Увидев мою заспанную физиономию с набрякшими веками, она пожалела меня:
― Чего Вы поднялись? Спите пока. Вам скажут, когда мы закончим.
― Да я хотел бы помочь, ― не слишком твёрдым голосом промямлил я, ещё не уверенный в этом своём желании.
― Ну что Вы, ― искренне удивилась Клавдия, ― мы без Вас справимся. Мы привычные к такой работе, а Вы…
Она осеклась, вовремя сообразив, что упоминание о трудовых мозолях, полученных в столичных офисах, может меня обидеть.
Я вернулся в свою комнату, сел на кровать и задумался: «Неужели вот так и уеду с Острова? Ни с кем толком не попрощавшись, не оставив о себе доброй памяти? Не увидев напоследок Полину?!». На душе стало до того тоскливо, что я вскочил с кровати, подошёл к окну и стал всматриваться в ночную тьму, стараясь увидеть хоть какое-то движение, свидетельствующее о присутствии людей. Но улица посёлка не освещалась, и мне не удалось рассмотреть ничего, за исключением неясных силуэтов ближайших к дому деревьев.
Внутреннее напряжение не спадало. Я принялся расхаживать по комнате, но и это не помогло. Клавдия, конечно, дала хороший совет, да только было не до сна. Вот лягу досыпать, а когда проснусь, прибежит какой-нибудь мальчишка и крикнет, чтобы скорее собирался, а то судно отходит. И я навсегда покину Безымянный. Я и сам не понимал, какого прощания с Островом и его обитателями я желал, но свести всё к простому взмаху рукой с борта отчалившего судна мне точно не хотелось.
В результате всех этих мыслей меня до такой степени потянуло на улицу, к людям, с которыми за прошедшие дни успел сродниться, проникнуться их интересами, что я испытал настоящее облегчение, когда решил, наконец, пожертвовать сном и присоединиться к остальным.
На улице ещё царила ночь. Небо было черным-черно, лишь в нескольких местах в просветах между тучами мигали несколько звёздочек. Моросящий дождь то прекращался, то снова начинал наполнять влагой лужи и разбухшую почву. Никогда не спящий местный ветер задувал порывами, бросая в лицо капли дождя. При особо сильных дуновениях он издавал пронзительный свист, как заправский Соловей-разбойник.
К тому времени, когда я подошёл к месту сбора на краю посёлка, все уже собрались, и народ тронулся вниз, к пристани. Я как раз успел пристроиться в хвост. Серые, еле различимые фигуры людей в бесформенных брезентовых плащах с капюшонами безмолвно двигались почти в кромешной темноте, сквозь пелену дождя, наперекор ветру. Но теперь я даже со спины узнавал островитян по очертаниям фигур и по походке.
Шли семьями, мужья вместе с жёнами и взрослыми детьми. Далеко впереди по плотной приземистой конституции и уверенному шагу я распознал Найдёнова. Он шёл, не оборачиваясь, уверенный в том, что остальные идут за ним. Директор твёрдо держал направление, казалось, он единственный видит в темноте очертания далёкой пристани.
Над всеми возвышался Валеев. Я сразу узнал его по прямой осанке. Плащ не мог скрыть сильную фигуру, вызывающую почтительное уважение у любого мужчины. При ходьбе старшина слегка загребал ладонями, как будто шёл по раскачивающейся палубе и постоянно искал, за что бы ухватиться.
Отец Андрюха шёл размеренным шагом, враскачку, твёрдо впечатывая подошвы своих сапог во влажную почву. Его большой живот не способствует резвости передвижения, однако он старался не отставать от остальных.
Меж людей туда-сюда рыскал Тузик. Его хозяин, ради такого случая выпущенный Валеевым из своего временного заточения, бухал сапогами, разбрызгивая грязь. Откинутый, несмотря на дождик, капюшон, раздуваемый ветром, придавал Валеркиному виду некоторую лихость. Рядом с ним семенила Клавдия, уцепившись обеими руками за локоть мужа. Ей было нелегко успевать за его размашистым шагом. Чуть позади шёл Коля, засунув руки в карманы и стараясь подражать отцу.
Рядом с крупной женщиной по подпрыгивающей походке легко узнавался Фима. Женщина была рослой, с массивным «центром тяжести». Если бы она жила в палеолите, микеланджелы того времени ваяли бы с неё своих Венер. Невысокий, чернявый и носатый Фима, размахивая руками, прыгал возле жены галчонком.
Большинство людей были мне незнакомы, но я всё-таки распознал и невозмутимого гармониста, и идущих рядышком, взявшись за руки, Наталью с Василием, и тех мужчин, с которыми работал в котельной. Акимыч по своему обыкновению был незаметен, но можно не сомневаться, что он тоже где-то здесь, как и положено ему по должности, с народом.
Я догнал Маргариту Ивановну, мы поздоровались и она, как знакомому, приветливо мне улыбнулась. Вообще-то жители Безымянного редко улыбаются, хотя женщины делают это всё-таки почаще мужчин. Мне их неулыбчивость понятна и близка ― я сам такой же. Она является следствием их естественности. Русская улыбка отражает состояние души, западная преследует другие цели ― скрыть собственные мысли, произвести впечатление на собеседника, понравиться в расчёте использовать его когда-нибудь в своих интересах. Улыбку во весь рот в Америке называют «улыбкой на миллион долларов», там даже проявление человеческих чувств умудрились оценить в денежном эквиваленте.
Я терпеть не могу людей, перенявших западную манеру притворной, неискренней улыбки. Такой человек иной раз при встрече радуется так, словно вся его предшествующая жизнь была лишь жалкой прелюдией к этому эпохальному событию ― встрече с Вами! На самом деле его цель ― приобрести влияние на Вас, чтобы использовать потом это влияние в своих целях, если не сейчас, то при случае. Да это особо и не скрывается. А кому же хочется, чтобы его использовали? Поэтому на фальшивую радость от встречи и ненатуральную, как бифштекс из сои, улыбку я отвечаю молчанием, каменным лицом и немигающим взглядом в упор.
Лица местных жителей, мужиков и дам Острова, только кажутся угрюмыми, на самом деле они не мрачные, а серьёзные. Зато, если уж они улыбаются, то улыбка у них искренняя, естественная, идущая от души, а не от расчётливого разума. Вот такой улыбкой и сопроводила своё приветствие Маргарита Ивановна.
Удаляясь от посёлка с его тёмными окнами, люди растворялись в предрассветной мгле, и я растворялся вместе со всеми, неотличимый от них, в таком же брезентовом плаще поверх ватника и резиновых сапогах-вездеходах. Пока мы дошли до пристани, дождик кончился ― на этот раз, окончательно. Люди откинули капюшоны, и только теперь я заметил Полину. Она распустила свой «конский хвостик», и весёлый ветер развевал её русые волосы. Волосы вспархивали, но никак не могли улететь. Обнадёживающий знак ― неужели она решила кому-то понравиться? Уж не мне ли?!
Всё-таки слаб человек, не может он жить без надежды… Вот потому и слаб! Ну и пусть. Ради Полины я готов променять всю свою силу воли и ещё независимость впридачу на то, чтобы она выделила мне хотя бы маленький, совсем маленький уголок в своём сердечке.
…Судно носило название «Крайняя точка». Капитан спешил, поэтому разгрузку необходимо было закончить до рассвета. Мы успели.
Утро обещало хороший день. Тучи постепенно скатывались за горизонт, а на востоке, где должно было появиться солнце, светилась яркая полоска, небо над которой было чистого голубого цвета. Шептун возвышался серой тенью на полнеба, но вершина его уже блестела, как лысина на солнце у мужчин. Даже жёлтые листья, изредка мелькающие в кронах деревьев, не вызывали уныния и осенней грусти. Наоборот, подзолоченный ими пейзаж способствовал, скорее, подъёму духа.
Ближе к концу работы люди потянулись в посёлок, и тут на пристани появился Вадим. Первый раз с того времени, как мы оказались на Острове, в нём пробудилась жажда деятельности. Он обегал всё судно, заглянул во все его закоулки, переговорил с капитаном, задал ему тучу вопросов. Весь его вид выражал крайнее возбуждение. Глаза Вадима горели огнём нетерпения, ноздри раздувались ― в таком состоянии его организму не хватало кислорода. Он не мог устоять на месте и потому ходил быстрым шагом, почти бегал вдоль берега, сцепив руки за спиной. При этом он не сводил глаз с судна, лицо его было постоянно обращено в сторону «Крайней точки». Казалось, он боится, что если ненароком моргнёт лишний раз, столь долгожданная возможность вернуться в привычный мир растает, как мираж.
Я спустился на пристань одним из последних. Возбуждённый Вадим бросился ко мне:
— Мы едем! — Он сказал это таким громким голосом, словно я находился на соседнем острове, а он хотел до меня докричаться. — Капитан берёт нас, я договорился.
— Но я должен вернуть сапоги…
Удивительно, что в такой момент я подумал только о старых, с заклеенной дыркой, валеркиных сапогах. Наверное, это потому, что мой мозг отказывался признать очевидное.
— Да причём тут сапоги?! — Вадим продолжал говорить почти криком: бушевавшая внутри него энергия требовала выхода. Он буквально искрил, как трансформатор во время грозы. — Капитан не может ждать, корабль отходит прямо сейчас.
Только тут до меня дошло, что всё закончилось. Я уезжаю с Острова и никогда уже больше сюда не вернусь. Возвращаюсь в мир айфонов, айпадов и прочих гаджетов. Ребрендингов и мерчендайзингов. К вай-фаю и фэнь-шую. В ненавистный офисный «крысятник». К работе, которой я вынужден заниматься, хотя ещё в субботу начинаю плеваться по поводу тех опостылевших дел, которые ждут меня в понедельник. В царство нового бога, всемогущего, но немилостивого — денег.
— Я не могу уехать прямо сейчас. Мне надо закончить свои дела на Острове.
Эти фразы я пробурчал чуть слышно, себе под нос. Я имел в виду, что мне ещё надо рассчитаться с Клавдией и выпросить у Акимыча собственный портрет, но Вадим понял мои слова по-своему. Мой неуверенный тон заставил его только усилить натиск.
— Какие дела?! Что тебя может связывать с этими людьми?
Вопрос, по мнению Вадима, был риторическим, поскольку предполагал только один ответ ― ничего. Действительно, а что? Да разве только то, что мы говорим на одном языке, причём понимаем друг друга даже тогда, когда высказываем свои мысли бестолково и косноязычно. А зачастую вообще обходимся несколькими словами или даже совсем без слов. Почему же при этом всё-таки понимаем друг друга? Да потому, что одним миром мазаны и мыслим одинаково.
Ещё то, что родились мы в одной стране, в детстве играли в одни и те же игры и читали одни и те же книги. Нас, таких вроде бы разных и непохожих, сплачивает в народ великая история нашей Родины, трагическая, но и славная; имена наших героев; деяния далёких предков и недавних предшественников, которым мы обязаны всем, что имеем; заложенный в генетическом коде патриотизм, который может дремать до поры, но всегда просыпается в трудный момент и помогает преодолеть неимоверные препятствия, пусть при этом хоть весь «цивилизованный» мир будет против нас.
В общем, ощущаемая на сознательном и подсознательном уровнях принадлежность к одному народу, одной исторической судьбе, одной духовной культуре.
Однажды меня поразила своей совершенной красотой одна древнеримская мозаика. Каково же было мое удивление, когда, присмотревшись, я обнаружил, что вблизи многие камешки, составлявшие мозаику, оказались блёклыми, тусклыми, имели неправильную форму да и вообще выглядели неказисто. Но все вместе они создавали цельное и гармоничное изображение, которое трудно было предположить, рассматривая их по отдельности. Вот и мы — такие же камешки в мозаике. И каждый камешек в ней важен. Его выпадение чуть-чуть, на микроскопическую капельку, но всё-таки изменяет общую картину, и она становится немного другой.
Понимает ли Вадим всё это? Вот этот вопрос, в самом деле, риторический. Поэтому я просто стоял, смотрел в одну точку перед собой и молчал. А что я должен был ответить?
Вадим тоже замолчал. Должно быть, на него так подействовало моё лицо. Он только сейчас, наконец, осознал значимость момента: крутой вираж закладывала не только моя колесница судьбы, но, в значительной мере, и его. Внутреннее напряжение, ещё минуту назад побуждавшее его к кипучей деятельности, как-то враз, в один миг спало. Полноватое тело Вадима обмякло, осело, плечи опустились, руки повисли вдоль тела. Он неотрывно смотрел на меня. Взгляд его был полон тоски… Не знаю, что он читал в моих глазах, но в этот момент я прощался с прежней жизнью. Прощался без сожаления.
— Тебя Вика заждалась. Только представь, как она истомилась…
Вадим произнёс эти слова почти равнодушным тоном: он понял, что уже ничего не способен изменить. Он продолжал смотреть на меня с грустью и сожалением, так смотрят вслед близкому человеку, который уходит навсегда.
Я ещё ничего не понял и не принял никакого решения, а ноги уже сами понесли меня в гору, к посёлку. Похоже, мой мозг не контролировал их в этот момент. Я даже усмехнулся про себя: никогда бы не подумал, что мои ноги живут отдельной от всего остального тела жизнью.
Вадим некоторое время шёл за мной и что-то говорил, говорил, говорил… Но я не разбирал слов. В его словах для меня было столь же мало информации, как и в несмолкаемом шуме прибоя.
Когда я поднялся на пригорок, на котором стоял посёлок, то увидел солнце, которое уже успело своей макушкой выглянуть из-за горизонта. На фоне голубого неба Шептун красовался, как на японской рекламной картинке. Только это был наш вулкан, а не их. Даже неугомонный бузотёр — Ветер Острова хотел, чтобы я остался: впервые за всё время он унял свои порывы и просто тихо ласкал моё лицо. Внизу барахтался в Океане маленький кораблик, на котором уплывал Вадим, унося с собой свою Правду. Остров ее не принял. И не примет, по крайней мере, пока живы его нынешние обитатели.
На душе у меня было спокойно, чего не было уже очень давно. Я, рационалист до мозга костей, первый раз в жизни совершил нерациональный поступок. И не могу сказать, что против своей воли. Отец Андрюха сказал бы, что это во мне просыпается вера. Не стану с ним спорить ― смотря что называть верой.
Я не жалел о том, что оставлял в прежней жизни. В новой будут люди, которые, надеюсь, примут меня в свой круг и станут близкими друзьями. В ней будет Полина. Поля. Поленька… Моя Поленька. Впрочем, мне ещё предстоит доказать, что я не такой придурковатый, каким, наверно, ей кажусь.
Я зашагал в посёлок. Приходилось жмуриться от солнца, которое било прямо в глаза. Меня и в самом деле ждали дела. Прежде всего, нужно сделать так, чтобы завод работал, тогда Безымянный будет жить. Я обязан помочь Коле, наделённому великим даром любознательности, ― это мой долг перед наукой, раз уж сам ей изменил. Когда-нибудь обязательно найду Кузю. Расскажу ему про Остров — не сомневаюсь, он поймёт. Да и вообще, как я могу уехать, если на завтра Дамир назначил проверку боеготовности?!
Далеко-далеко, за морем-океаном, остаются фирма, Вадим и Вика. Не видать ей теперь золотых плинтусов…
Fueled by Johannes Gensfleisch zur Laden zum Gutenberg
Комментарии к книге «Остров», Юрий Прошин
Всего 0 комментариев