Райан Гродин; Пер. САнгл. В. Савельевой Город-крепость. [роман]
Ryan Graudin
THE WALLED CITY
Печатается с разрешения издательства Little, Brown and Company, New York, USA, и литературного агентства Andrew Nurnberg.
All rights reserved.
© 2014 by Ryan Graudin
© В. Савельева, перевод на
© русский язык, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2019
* * *
ДИТЯМ ПРЕДВЕСТИЯ, НАУЧИВШИМ МЕНЯ ВИДЕТЬ СОКРЫТОЕ
ТЬМА УКРЫВАЕТ КРЫШИ ДОМОВ, НО СЛЫШЕН В НЕЙ МОРЯ ЛАСКАЮЩИЙ ЗОВ.
– ГЕНРИ УОРДСВОРТ ЛОНГФЕЛЛО18 дней
ЦЗИН ЛИНЬ
В Городе-крепости есть три главных правила выживания: Беги, что есть силы. Никому не доверяй. Всегда носи с собой нож.
В данный конкретный момент моя жизнь всецело зависит от первого.
Бежать, бежать, бежать.
Лёгкие мои горят огнём, жаждая воздуха. Пот щиплет глаза. Мятые обёртки, недокуренные сигареты. Мёртвое животное, уже слишком разложившееся, чтобы понять, кем оно было при жизни. Ковёр из осколков – разбитые пьяницами бутылки. Всё отдельными фрагментами проносится мимо.
Эти улицы – настоящий лабиринт. Они сплетаются воедино, узкие, с расписанными граффити стенами и светящимися вывесками. В дверных проёмах виднеются люди; во тьме огоньки их сигарет светятся подобно глазам чудовищ.
Куэн с приспешниками преследуют меня стаей: яростно, быстро, вместе. Если разделятся и постараются зажать добычу, возможно, у них будет шанс. Но пока я быстрее, потому что мельче. Я могу проскользнуть в такие щели, которые они даже не заметят. Ведь я девчонка. Но они этого не знают. Никто не знает. В этом городе быть девчонкой (без семьи и крыши над головой) – смертный приговор. Прямой билет в один из множества борделей, выстроившихся вдоль улиц.
Мои преследователи не кричат. Они же не дураки. Крики привлекают внимание, а внимание – это Братство. Погоню нашу сопровождает лишь дробь шагов и тяжёлое дыхание.
Мне знаком здесь каждый закоулок. Это моя территория, западный район Города-крепости. И я точно знаю, в каком переулке можно скрыться от погони. Он совсем скоро, через пару десятков шагов. Я проношусь мимо ресторана госпожи Пак, от которого исходят тёплые, по-домашнему уютные ароматы курицы, чеснока и лапши. Вижу кресло господина Вонга, куда приходят, если нужно вырвать зуб. Дальше – лавка старьёвщика, господина Лама, вход в которую закрывает толстая металлическая решётка. Сам Лам на корточках сидит на ступеньках. Пятки прочно прижаты к полу. Он харкает, когда я пробегаю мимо, и добавляет новый плевок в большую жестянку.
На противоположной стороне крыльца, ссутулившись, сидит остроглазый паренёк и ковыряет в пластиковой миске лапшу с морепродуктами. Живот урчит, и я понимаю, как легко было бы стащить у него миску. Но продолжаю бежать.
Нельзя останавливаться. Даже ради еды.
Я так увлекаюсь мыслями о лапше, что едва не пропускаю нужный переулок. Поворот такой крутой, что легко можно сломать ноги. Но я продолжаю бежать, боком влетая в узкий проём между двумя чудовищными зданиями. Бетонные стены прижимаются к моей груди, царапают спину. Если буду дышать слишком часто, то просто не смогу протиснуться.
Проталкиваюсь дальше, не обращая внимания, как сдираю локти о грубую влажную поверхность стены. В оставшемся пространстве снуют крысы и тараканы – они давно уже позабыли, что такое страх быть раздавленными. Злые, тяжёлые шаги эхом отдаются от стен, бьют по ушам. Куэн со своей бандой беспризорников упустили меня. Пока.
Опускаю взгляд на ботинки, которые сжимаю в руке. Крепкая кожа, толстая подошва. Хороший улов. Стоил нескольких минут паники, потраченных на погоню. Даже господин Чоу – сапожник западного района, вечно корячащийся над верстаком с гвоздями и кожей – не делает такой прочной обуви. Где только Куэн достал такие ботинки? Должно быть, они из Внешнего города. Все хорошие вещи оттуда.
Сердитые крики проникают в моё укрытие, сливаясь в череду проклятий. Я вздрагиваю, и мусор под ногами приходит в движение. Неужели парни Куэна всё же нашли меня?
Спотыкаясь и падая, в переулок вваливается девушка. Дыхание её тяжёлое, по рукам и ногам ручейками стекает кровь – из кожи торчат осколки стекла и мелкий гравий. Под скользким шёлком платья можно пересчитать все рёбра. Ткань голубая, блестящая и очень тонкая. В нашем городе такое не носят.
У меня из легких вышибает весь воздух.
Это она?
Девушка поднимает голову, и я вижу густо накрашенное лицо. Только глаза на нём настоящие, живые. Они полны огня, словно девушка готова сражаться.
Кем бы она ни была, это не Мэй Йи. Не сестра, которую я ищу уже столько времени.
Я протискиваюсь дальше в темноту. Поздно. Куколка замечает меня. Раскрывает рот, будто собирается что-то сказать. Или укусить меня. Не знаю точно.
И никогда не узнаю.
Её настигают. Набрасываются, как стервятники, вцепляясь в платье, пытаясь вытянуть из переулка. Огонь в глазах девушки разгорается ярче. Она оборачивается – пальцы согнуты, и ногти впиваются в лицо ближайшего нападающего.
Мужчина отшатывается. Четыре яркие полосы рассекают щёку. Он взвывает, сыпля ругательствами. Хватает девушку за косу.
Она не кричит. Продолжает извиваться, пинаться, царапаться – отчаянные телодвижения. Девушку держат четверо, но эта битва не из лёгких. Мужчины слишком заняты попытками её удержать, что не замечают меня, спрятавшуюся во тьме переулка. Наблюдающую.
Её хватают за руки и ноги, крепко удерживая. Она брыкается, спина выгибается дугой, когда девушка плюёт обидчикам в лицо. Один из мужчин ударят её по голове, заставляя осесть на землю в зловещей, неправильной тишине.
Теперь, когда девушка перестала вырываться, есть возможность лучше рассмотреть её преследователей. На всех четверых метка Братства. Чёрные рубахи. Пушки. Татуировки и украшения в виде драконов. У одного даже на лице набит красный дракон. Монстр крадётся вверх по щеке и прячется в волосах.
– Тупая шлюха! – орёт мужчина с царапинами на щеке на истерзанную, недвижимую девушку.
– Тащим её назад, – требует тот, что с татуировкой. – Лонгвей ждёт.
Только когда они уходят – и бессознательное тело девушки подметает волосами землю, – я понимаю, что всё это время почти не дышала. Руки мои трясутся, но всё так же крепко сжимают ботинки.
Эта девушка. Огонь в её глазах. Ей могла быть я. Моя сестра. Любая из нас.
ДЭЙ
Я плохой человек.
Нужно доказательство? Могу показать свой шрам, сказать, сколько трупов на моей совести.
Даже в детстве я притягивал неприятности, будто магнит. Мчался по жизни на максимуме, оставляя за собой след из осколков: ваз, носов, машин, сердец, мозговых клеток. Побочный эффект беспечности и безрассудности.
Мама всю жизнь пыталась сделать из меня хорошего мальчика. Она обожала фразы: «О, Дэй Шин, почему ты не можешь быть похожим на брата?» и «Ты никогда не найдёшь себе хорошую жену, если будешь себя так вести!» Повторяла это снова и снова, стараясь не краснеть, а брат стоял у неё за спиной, и в позе его читалось: «Я же тебе говорил». Руки скрещены, нос сморщен, густые брови насуплены, как у щенка. Я каждый раз уверял, что, если он не перестанет ябедничать, то таким и останется, шагнёт во взрослую жизнь с проклятием моноброви. Впрочем, его это никогда не останавливало.
Отец же предпочитал страх. Он ставил портфель на пол, ослаблял узел галстука и рассказывал мне об этом месте: о Городе-крепости Хак Нам. Коктейле из самых тёмных компонентов человечества – воров, шлюх, убийц, наркоманов, – замешанном всего на шести с половиной акрах. «Ад на земле» – так называл отец это место. Настолько беспощадное, что даже солнечный свет обходит его стороной. Если я продолжу так себя вести, поговаривал отец, он сам меня туда отвезёт. Швырнёт в логово наркобаронов и воров, чтобы было неповадно.
Отец изо всех сил старался меня запугать, но ничего не добился. Я всё равно оказался здесь. Какая ирония! Я бы посмеялся, но смех – пережиток прошлой жизни. Его место в Сенг Нгои, в сияющих небоскрёбах, торговых центрах и снующих по улицам такси.
Семьсот тридцать дней. Ровно столько я заперт в этой выгребной яме всея человечества.
Восемнадцать. Столько мне осталось, чтобы выбраться отсюда.
У меня есть план – сложный и чертовски рискованный, – но чтобы он сработал, мне нужен посыльный. Очень быстрый.
Не успеваю даже наполовину прикончить полное блюдо вонтон-мейн, когда мимо облюбованного мной крыльца проносится пацан. Вот он тут – и уже нет, мчится быстрее лучших атлетов из моей бывшей школы.
– Парень опять за старое, – ворчит господин Лам, выхаркивая остатки слизи из глотки. Его вылупленные черепашьи глаза вновь изучают улицу. – Интересно, кого осчастливил на этот раз? Половина лавок на нашей улице от него пострадало. Хотя мою решётку на прочность не пробует. Только покупает.
Я как раз откладываю палочки, когда мимо проносится очередная компания. Куэн – во главе своры, взгляд его сосредоточен и яростен. Его я давно уже вычеркнул из списка возможных посыльных. Слишком жесток, безжалостен и слегка туповат. Такой мне не нужен.
А вот первый пацан может подойти. Если удастся его поймать.
Ставлю недоеденную лапшу на крыльцо, натягиваю худи и пристраиваюсь следом.
Куэн со своей сворой бегут ещё несколько минут, прежде чем остановиться. Крутят головами по сторонам, задыхаются, глаза дикие. Кого бы они ни искали, удача не на их стороне.
Я замедляюсь и прячусь в полутьме улицы. Запыхавшиеся парни меня не замечают. Слишком заняты: трепещут пред царственной подгорающей задницей Куэна.
– Куда он делся? Куда, чёрт подери, он делся? – кричит бродяга и пинает пустую банку из-под пива.
Она с металлическим лязгом врезается в стену; по бетонному блоку врассыпную кидается целый выводок тараканов. Меня передёргивает. Смешно. Я столько всего пережил, столько повидал здесь, а от вида насекомых всё равно тошно.
Куэн тараканов не замечает. Он неистовствует, пинает мусор, бьёт стены, бросается на парней. Его прихлебалы отшатываются в надежде не стать очередным козлом отпущения.
Он поворачивается к ним:
– Кто дежурил?
Все молчат. Но я их не виню. Бродяга сжимает кулаки, руки его подрагивают.
– Кто, чтоб его, дежурил?
– Ли, – тоненько выдавливает ближайший к кулакам Куэна пацанёнок. – Ли дежурил.
Вышеозначенный парень мгновенно вскидывает руки в знак капитуляции:
– Простите, босс! Такого больше не случится. Клянусь.
Лидер делает шаг вперёд, наступая на дрожащего Ли. Кулаки его крепко сжаты, готовы к битве.
Я прячу руки глубоко в карманы худи. Мне жаль Ли, но не настолько, чтобы вмешиваться. Мне сейчас некогда вляпываться в чужие проблемы. На свою-то времени почти не осталось.
Кажется, Куэн собирается дать несчастному по морде. Никто не пытается его остановить. Съёживаются, ждут и пялятся, как кулак старшего поднимается на один уровень с носом Ли. И замирает.
– Кто это был? А? – спрашивает Куэн. – Надеюсь, ты его увидел.
– Да, да, да. – Ли яростно кивает.
Прискорбно видеть, как он жаждет выслужиться, насколько сильно Куэн зашугал этих мальчишек. Если б они жили в цивилизованном мире – играли б в футбол, ходили в караоке с друзьями, – то, скорее всего, выбрали бы себе другого лидера. У которого больше мозгов, а не мышц.
Но мы в Городе-крепости Хак Нам. Здесь правят сила и страх. Выживают сильнейшие.
– Это Цзин. Он уже крал у нас вещи. Кусок брезента. Рубашку, – продолжает Ли. – Помнишь? Ну, тот, который явился Снаружи несколько лет назад. С котом…
– Мне плевать на грёбаного кота, – рычит Куэн. – Мне нужны мои ботинки!
Его ботинки? Я опускаю взгляд и понимаю, что громила действительно босой. От погони по замусоренным улицам ноги его в крови. Спасибо битому стеклу и гравию. Может, ещё парочке использованных шприцов.
Неудивительно, что он так рассвирепел.
Ли прижимается спиной к стене. Лицо сморщено, словно парень сейчас разрыдается.
– Я верну ботинки. Обещаю!
– Сам об этом позабочусь.
Кулак старшего бродяги заканчивает свой путь. Раздаётся громкий, ужасный звук удара костяшек о челюсть. А Куэн продолжает бить – опять и опять, – пока лицо Ли не равняется по цвету с тёмными засаленными волосами. Смотреть на это неприятно. Картина в разы противней парочки насекомых.
Я могу остановить это. Могу достать пушку и полюбоваться, как банда Куэна бросается врассыпную подобно тараканам. С каждым новым ударом у меня самого кулаки ноют и горят, но я лишь глубже заталкиваю руки в карманы.
На улицах каждый день умирают дети – жизни их обрывает голод, болезни и лезвия ножей. Я не могу спасти всех. А если буду поднимать голову и не сделаю всё необходимое, чтобы свалить за восемнадцать дней, то и сам не спасусь.
Я повторяю это себе вновь и вновь, наблюдая, как искажается лицо парня, покрываясь кровью и ссадинами.
Я плохой человек.
– Снимай ботинки, – рычит Куэн, наконец опуская кулаки.
Ли лежит на земле, хнычет:
– Умоляю…
– Снимай, пока я не выбил из тебя всё дерьмо!
Пальцы Ли дрожат, расшнуровывая ботинки, но он всё же умудряется их снять. Куэн хватает обувь и натягивает на свои кровоточащие ноги. Завязывая ботинки, он сообщает остальным прихлебалам:
– Кто-нибудь знает, где прячется этот Цзин?
В ответ все лишь качают головами и осоловело смотрят на предводителя.
– Ка Минг, Хо Вей, найдите, где он спит. Я собираюсь вернуть ботинки. – Последнее предложение Куэна больше напоминает рык.
Улица взрывается криками. Сначала я думаю, что это Ли, но избитый босой мальчишка удивлён не меньше остальных. Все, как один, обращают взгляды в другой конец улицы, крутя головами, как сурикаты, которых частенько показывали в любимом шоу брата.
Крики раздаются откуда-то издалека, оттуда, где остывает на крыльце моя лапша. Столько шума разом может означать только одно – Братство.
Пора сваливать.
Должно быть, свора Куэна решает так же, потому что парни панически принимаются отступать. Прочь от криков. Прочь от Ли. И от меня.
– Пожалуйста! Не оставляйте меня! – Ли протягивает руки, его всхлипы выглядят жалко.
– В лагерь можешь не возвращаться, – выплёвывает Куэн парнишке, теперь уже изгою, и исчезает.
Я ничем не могу помочь, но гадаю, что будет теперь с ним? Если пацан такой же, как и остальные прихлебалы Куэна, значит он либо сирота, либо у родителей его нет денег даже на миску риса. Детям, у которых есть крыша над головой и горячая еда, есть чем заняться и без игр в бандитские разборки. Без родителей, без обуви, с разбитым лицом, когда зима в самом разгаре… К счастью, она нынче тёплая (как и всегда), но холод чувствуется, особенно когда у тебя нет даже носков.
Шансы у Ли не слишком высоки.
Я иду прочь, глубже натянув капюшон и по-прежнему пряча руки в карманах, пытаюсь выглядеть как можно менее подозрительным. И исчезаю в тёмном переулке, как раз когда мимо проходят члены Братства. Девушка, которую они тащат за собой, больше напоминает кровавое месиво. Волосы её распущены, волочатся по земле. Платье шёлковое, блестящее – явно одна из бордельных куколок. Должно быть, пыталась сбежать. И судя по тому, что я вижу, побег не удался.
Вонтон-мейн пытается выбраться наружу. Я проталкиваюсь дальше, в тёмные недра города, оставляя девушку наедине с её судьбой.
Я не могу спасти всех.
Цзин. С котом. В улье с населением в тридцать три тысячи человек это не так уж много, но господин Лам, кажется, его узнал. Первая зацепка. Нужно действовать быстрей, найти его до того, как Куэн пронюхает, где пацан хранит его кусок брезента. Видимо он одиночка, а это значит – учитывая, как только что поступили с Ли, – что он умён. Умён и быстр. Плюс к тому, продержался на улицах города несколько лет, а это сложно даже в Сенг Нгои, не говоря уже этой дыре.
Именно такого я и ищу. Ещё один шаг к обратному билету на волю.
Остаётся только надеяться, что он готов сыграть свою роль.
МЭЙ ЙИ
Спасенья нет.
Первые слова, которые хозяин борделя сказал в ту ночь, когда Жнецы вытащили меня из фургона – после бесконечных часов езды по ухабистой дороге в кромешной темноте. Я по-прежнему была в ночной рубашке, надетой много дней назад – в тонкой и хлопковой, с кучей дырок. Девочки, приехавшие со мной, плакали. Я же… я ничего не чувствовала. Была кем-то другим. Не той девочкой, которую выдернули прямо из кровати. Не той, кто стояла в ряду других девочек, ожидая пока мужчина с длинным багровым шрамом оценит нас. Не Мэй Йи.
Той ночью, дойдя до меня, хозяин долго стоял, рассматривая меня со всех сторон. Я ощущала, как взгляд его крадётся по коже, словно насекомые, забирающиеся в укромные места. Туда, где им быть не следует.
– Её, – бросил он командиру Жнецов.
Мы смотрели, как монеты кочуют из рук в руки. Столько денег я, дочка простого рисового фермера, не видела никогда в жизни. В десять раз больше, чем Жнецы заплатили за меня отцу.
– Спасенья нет. Забудьте свой дом. Забудьте семью. – Голос хозяина безжизнен, бесстрастен. Мёртв, как и его тяжёлые, затуманенные опиумом глаза. – Теперь вы принадлежите мне.
Именно эти слова я изо всех сил стараюсь не вспоминать, когда Мама-сан зовёт:
– Девочки.
Я сижу на кровати. Страх струится по венам, я смотрю на остальных. Нуо разместилась в изножье кровати, выронив вышивку из рук. Вэнь Кей – на ковре, Инь Ю стоит рядом с ней на коленях, заплетая в косы тёмные шёлковистые волосы младшей девочки. Инь Ю – единственная не замирает, слыша голос Мамы-сан. Пальцы её продолжают двигаться, вверх и вниз, переплетая пряди волос.
Вэнь Кей застыла с открытым ртом, оборвав на полуслове очередной бесконечный, потрясающий рассказ о море. Я как раз пытаюсь представить, как выглядят волны, когда на пороге появляется Мама-сан.
Мама-сан – смотрительница, следит за нами, девушками. Она кормит и одевает нас. Она зовёт врача, когда мы болеем. Управляет борделем и распределяет клиентов. Некоторые девочки считают, что когда-то её привезли сюда так же, как и нас: в кузове фургона Жнецов. Но это, должно быть, случилось очень-очень давно, когда кожа её была ещё гладкой, а спина – прямой.
Сейчас женщина уже немолода. Лицо её всё в морщинку, взгляд отсутствующий.
– Девочки. Хозяин желает вас видеть. Сейчас же. Он закрыл салон. – Мама-сан удаляется так же внезапно, как вошла, отправляется звать девушек из трёх других комнат.
– Её поймали, – голос Вэнь Кей, самой младшей и маленькой из нас, похож на щебетанье птенца, такой же слабый и дрожащий.
Инь Ю так сильно дёргает её за волосы, что Вэнь Кей взвизгивает.
– Ни одна из вас даже не заикнётся об этом. Если Хозяин и Мама-сан узнают, что нам было известно о плане Синь… хорошо это не закончится. – Она смотрит на меня, ища поддержки.
– Мы ничего не скажем. – Стараюсь казаться взрослой, как подобает семнадцатилетней, но, по правде, чувствую я себя не лучше, чем они. Такая же испуганная, на вид бледнее рисовой лапши.
Не понимаю, почему я так взволнована. Я же знала, что это случится. Все мы знали. И пытались отговорить Синь.
Спасенья нет. Спасенья нет. Мы хором шептали ей слова хозяина, приправляя их десятком причин. Здесь у неё одежда, еда, вода, друзья. А что снаружи? Что? Голод. Болезни. Неумолимые улицы с длинными волчьими клыками.
Но её было не остановить. Я заметила это уже несколько месяцев назад, дикость, которая пылала в глазах, когда Синь рассказывала о прежней жизни. Она распространялась повсюду, зажигала её изнутри. Всякий раз, заходя ко мне в комнату, она отдёргивала алую занавеску и смотрела, смотрела, смотрела в окно – единственное на весь бордель. Она никогда не умела держать чувства внутри, как все мы. Инь Ю считает, это из-за того, что семья Синь её не продавала. Они любили дочь, кормили, учили читать, а потом вдруг умерли. Жнецы забрали её из приюта.
Синь распростёрлась на полу курительной комнаты, волосы её всклокочены, выдраны клоками, руки вывернуты назад под немыслимым углом. Я не могу понять, в сознании ли Синь и жива ли вообще, пока один из людей хозяина не вздёргивает её. Кровь, яркая, блестящая, стекает по ногам и рукам. На лице её тоже кровь, заливает щёки, спускается из уголков губ. Её платье – прелестный наряд из небесно-голубого шёлка с вышивкой цветущей вишни – превратилось в лохмотья.
Мы стоим, выстроившись в ряд, пока хозяин медленно, бесконечно обходит Синь по кругу. Когда он, наконец, останавливается, носки его тапочек повёрнуты к нам. Хозяин не кричит, но оттого слова его звучат ещё более устрашающе.
– Знает ли кто-либо из вас, как живётся на улицах бродягам? Как работается другим девушкам?
Мы все молчим, хоть и знаем ответ. Его Мама-сан всякий раз вдалбливает нам, если замечает на лицах пустоту. Его мы упорно пытались донести до Синь.
– Боль. Болезни. Смерть.
Слова соскакивают с языка точно удары. Закончив, хозяин подносит трубку к губам. Дым вырывается из ноздрей, напоминая мне алого дракона вышитого на его курительном халате.
– Как вы считаете, что вы будете делать там, совсем одни? Справитесь без моей защиты?
На самом деле ответ ему не нужен. Его вопрос скорее риторический, подобный тем, что папа обычно задавал за первой чашкой рисового вина. Перед тем, как взорваться.
– Я даю вам всё необходимое. Даю вам лучшее. Единственное, чего я прошу взамен, чтобы наши гости чувствовали себя здесь желанными. Такая малость. Такая крошечная просьба.
Только то, что хозяин сам с нами разговаривает, должно холодить кровь. Нас всегда наказывает Мама-сан, шипя и ударяя тыльной стороной жёсткой мозолистой руки. В те редкие разы, когда с нами разговаривает сам хозяин, он всегда напоминает, насколько лучше живётся нам, чем обычным проституткам. У нас есть собственные комнаты, шёлковые платья, чай и благовония. Выбор блюд. Всевозможная краска для лиц. У нас есть всё, потому что мы избранные. Лучшие из лучших.
– И вот Синь, – он произносит её имя так, что у меня по коже бегут мурашки, – плюёт в лицо моего великодушия. Я даровал ей безопасность и роскошь, но она отбросила мои дары, словно мусор. Оскорбила меня. Моё честное имя.
Синь сидит у его ног, дрожащая, окровавленная. Мужчины в чёрных одеждах тяжело дышат. Интересно, насколько далеко Синь удалось сбежать, прежде чем её поймали?
Хозяин щёлкает пальцами. Его люди вчетвером вздёргивают Синь на ноги. Она, как кукла, повисает в их руках.
– Раз ты не чтила моё радушие, нарушила правила, ты будешь наказана. Хочешь, чтобы с тобой обращались, как с обычной проституткой, ты это получишь.
Он закатывает рукава. Фанг, мужчина с алой татуировкой на лице, передаёт что-то хозяину.
Я плохо вижу предмет, зато видит Синь и испускает такой дикий визг, какой бы и мёртвого пробудил ото сна. Она оживает, пинается и вырывается так яростно, что удерживающие её мужчины не могут устоять на месте. Крики её превращаются в слова:
– Нет! Пожалуйста! Мне жаль! Я больше не убегу!
А потом хозяин поднимает руку, и я вижу причину ужаса Синь. Там, в плене сжатых полных пальцев, поблескивает игла. Шприц, полный грязно-коричневого вещества.
Остальные девушки тоже его видят. Даже Мама-сан напряжённо застывает рядом со мной. Невозможно узнать, что сокрыто внутри маленькой пластиковой трубки. Боль. Болезни. Смерть.
Синь вырывается и царапается, крики её становятся громче, в них уже не слышно слов. Но всё же мужчины сильнее неё.
Я не могу смотреть, как острый металл вонзается в её вены. Когда крики стихают – когда я, наконец, вновь поднимаю взгляд – игры уже нет, а Синь лежит на полу, съёжившись и дрожа. Тени, отбрасываемые толпящимися вокруг людьми, окружают свернувшуюся калачиком фигурку, отчего она кажется сломанной.
Хозяин отряхивает руки и поворачивается к нам.
– Первая доза героина всегда лучшая. Во второй раз удовольствие не так сильно. Но ты всё равно нуждаёшься в дозе. Всё больше, и больше, и больше, пока это не станет единственным твоим желанием. Не станет для тебя всем.
Героин. Он решил сделать наркоманку из нашей умницы и красавицы Синь. Понимание сворачивается в моей груди: пустое и безнадёжное.
– Вы принадлежите мне. – Хозяин оглядывает наш ряд радужных шёлковых платьев. Он улыбается. – Вы все. Если попытаетесь сбежать, вас ждёт такая же участь.
Я закрываю глаза, стараясь не смотреть на девушку, сломанной куклой валяющуюся на полу. Стараясь прогнать из памяти слова, сказанные хозяином в ту далёкую ночь. Они тянутся вне времени, оплетая меня подобно верёвкам: Спасенья нет.
ЦЗИН ЛИНЬ
Прошло два года. Два года назад Жнецы забрали мою сестру. Два года назад я последовала за ними в Город-крепость, мечтая её найти. За это время я узнала, как передвигаться, словно призрак, и развить все свои чувства. Единственный способ выжить здесь – превзойти себя или же совсем превратиться в невидимку.
Я была невидимкой с самого детства. Мей Йи старше меня всего на три года, но именно её все и всегда замечали. Личико её было круглым и нежным. Как луна. А прямые блестящие волосы напоминали полночное небо.
Но на рисовой ферме от красоты толку мало. Она не поможет часами бродить в мутной воде и гнуть спину под палящим солнцем, срезая ряды хлещущей по рукам травы. Я знала, что всегда была сильнее Мэй Йи. И совсем не красива: с грубыми от мозолей ногами, тёмной кожей и слишком большим носом. Всякий раз, когда мама собирала мне волосы в шишку и отправляла к пруду за водой, в отражении я видела мальчишеское лицо.
Иногда мне так хотелось, чтобы это было правдой. Быть мальчишкой проще. Я была б сильнее и могла обуздать отца, когда он напивался и впадал в бешенство. Но чаще всего я просто мечтала о брате. Брате, который сам занялся бы бесконечными рисовыми полями. Брате, который защищал бы нас от пьяных дебошей отца.
И в самой глубине души мне хотелось быть красивой. Прям как Мэй Йи. Поэтому я всегда распускала шишку. Позволяла волосам свободно падать на плечи.
Волосы я тоже потеряла, когда отец продал Мэй Йи Жнецам. Я слышала истории и знала, что девчонке в этом городе не выжить. Нож был тупым. Стрижка получилась ужасной, грубой и неровной, длиннее на одну сторону. Но с ней я выглядела так, как и хотела: голодающим, чумазым уличным мальчишкой.
Им я и стала с тех пор.
Когда я добираюсь до лагеря, содранные локти болят. Назад шла долгим путём, кружа по заплесневелым, испещрённым трубами проходам, чтобы убедиться – хвоста нет. Достаточно долго, чтобы коросты содрались и раны вновь начали кровоточить. Если не перевяжу в скором времени, они покраснеют и опухнут. Зарастать будут неделями.
Я проскальзываю сквозь отверстие в своё жалкое убежище и осматриваю пожитки. Их немного. Коробок с единственной спичкой. Промокшая, наполовину исписанная рабочая тетрадь с иероглифами, которую я стащила из сумки безответственного школьника. Два апельсина и мангостан, спёртые из храма предков. Одна простыня, тяжёлая от плесени и крысиной мочи. Один грязный серый кот, который сейчас мурчит и мяукает. Делает всё возможное, чтобы я не чувствовала себя совсем одинокой.
– Я сегодня везунчик, Чма. – Ставлю ботинки на пол. Кот крадётся через всю палатку. Трётся мордой о старую кожу и с собственническим мявком – мяуё – плюхается пушистым телом на шнурки.
Я тянусь к простыне. Придётся. Достаю нож из-под туники и принимаюсь нарезать её на полосы, стараясь не обращать внимание на вонь, исходящую от влажной ткани.
Раньше повязки мне всегда делала Мэй Йи. Раньше. Сестра смотрела на оставленные отцом ссадины со слезами на глазах. С грустью. А пальцы казались легче пёрышка, когда она накладывала ткань. Нам приходилось использовать повязки столько раз, что на них оставались ржавые следы старой крови. Но Мэй Йи всегда убеждалась, чтобы они были чистыми. Всегда тщательно их отстирывала. Заботилась обо мне.
Но теперь я одна. А наложить повязки самостоятельно гораздо сложней. В конце концов, мне приходится затягивать ткань зубами, борясь с рвотными позывами от вкуса и вони. Мэй Йи с ума бы сошла, узнай она, что я перевязываю раны этой старой гнилой простынёй. Что я вообще здесь.
Пойти за Мэй Йи или нет, выбора у меня не было. Она – моё всё. Без неё у меня не было причин оставаться на ферме и терпеть побои отца. Смотреть, как мать увядает подобно рисовым побегам на наших полях.
Не знаю, с чего я решила, что найти сестру будет легко. Я вообще не думала, когда запрыгивала на старый ржавый велик и гналась следом за большим белым фургоном. Не думала, когда отрезала волосы. И когда впервые попала во Внешний город и медленно, по-деревенски расспрашивала прохожих.
Теперь я понимаю, какой молодой и глупой была тогда. Считала, что могу просто зайти сюда и найти её.
Город-крепость занимает не такую уж большую площадь – всего три-четыре рисовых поля, – но он компенсирует это высотой. Дома громоздятся друг на друга, как неряшливые кирпичи, забираясь так высоко, что полностью заслоняют солнце. Улицы, которые когда-то были полны света и свежего воздуха, теперь погребены под переплетением проводов. Порой я ощущаю себя рабочим муравьём, бесконечно носящимся по этим тёмным извилистым тоннелям. Вечно что-то ищущим. Но тщетно.
Но я продолжу поиски, пока не найду её. А я обязательно найду.
Чма прекращает обнюхивать новую обувь-лежанку. Его жёлтые глаза прикованы ко входу в наше убежище – огромные, широко раскрытые. Уши стоят торчком. Шерсть вздыблена. Я задерживаю дыхание, прислушиваясь к вечному мотиву Города-крепости: вдалеке рокочут двигатели; за тонкими стенами мать отчитывает ребёнка; где-то внизу в переулке завывают собаки; каждые пять минут над городом с рёвом проносятся самолёты.
Есть и другой звук. Тише, но ближе. Шаги.
Меня выследили.
Пальцы крепко обвивают рукоять ножа. Я подкрадываюсь к брезентовому пологу, страх сжимает горло. Бёдра сводит судорогой, пока я жду. Прислушиваюсь. Рука, сжимающая нож, бледнеет, дрожит.
Шаги затихают. Раздаётся голос, хриплый, с нотками сомнения:
– Есть тут кто?
Не Куэн. Но это не значит, что я в безопасности. Эти улицы – рассадник воров и пьянчуг, в любой момент готовых тебя зарезать.
– Проваливай! – Стараюсь, чтобы голос звучал как можно более гортанно. По-мужски. Угрожающе.
Через щель в брезенте я разглядываю гостя. Парень, довольно взрослый. Прислоняется к стене переулка, засунув руки в карманы и согнув одну ногу в колене. Морось, всегда покрывающая городские стены, пропитывает ткань его толстовки. Но парень этого словно не замечает. Или ему плевать.
Взгляд парня направлен прямо на брезентовый полог моего убежища. Глаза его не такие, как у большинства жителей Хак Нам. Они тёмно-карие, но совсем не похожи на дикие, яростные глаза Куэна. И на бесстрастные очи старушек, сидящих на перекрёстках и потрошащих рыбу. День за днём, одна за одной.
Нет. У этого парня глаза, как у лиса. Зоркие. Блестящие. Умные. Жаждущие чего-то. Очень, очень сильно.
С ним нужно быть настороже.
– Ты ведь Цзин, да?
Моё имя. Он знает, как меня зовут. Этого хватает, чтобы я откинула полог и, оскалившись, выскочила из палатки. Готовая к драке.
– Проваливай отсюда! – Я поднимаю нож. Вдалеке мерцают фонари, отражаются на лезвии и в глазах парня. Он даже не морщится. – Предупреждаю в последний раз!
– Я не причиню тебе вреда.
Парень отталкивается от стены. Достаёт руки из карманов. Они пусты.
Продолжая скалиться, я останавливаюсь. Вновь осматриваю его. Чёрная толстовка. Джинсы совсем новые, не успели даже истереться. Бледные, пустые, раскрытые руки. Я изучаю его лицо: острые скулы, плотно сжатые губы, дерзкие брови вразлёт.
– Как ты нашёл меня? – Пальцы мои до боли сжимают рукоять.
– Господин Лам сказал мне, что ты обычно бываешь в этом районе. Мне оставалось только внимательней присматриваться. И следовать за аллергией. – Как по команде, он морщит нос и принимается яростно чихать. – Моя замена суперсиле.
Господин Лам. Я вспоминаю старого лавочника. Похож на жабу. Собирает плевки в жестяную банку. И яростно охраняет свой магазинчик с рассохшейся мебелью и древними монетами.
А потом мысли мои перетекают к соседней стороне крыльца. Лапша с морепродуктами. Тот же острый взгляд, что направлен на меня сейчас.
– Ты… ты тот парень с лапшой.
– Вообще-то, меня зовут Дэй, – говорит он. – И я хочу предложить тебе работу.
– Я работаю в одиночку, – быстро отвечаю я.
Я всё делаю в одиночку: ем, сплю, убегаю, краду, разговариваю, плачу. Это проклятие второго правила: Никому не доверяй. Цена жизни.
– Как и я. – Дэй не двигается. Взгляд его прикован к моему ножу. – Но эта наркосделка иная. Для неё нужно два человека.
Я не новичок в наркоторговле. Частенько работаю на мелких наркобаронов, торгующих за спиной Братства в надежде, что их не заметят. Мне они платят хлебными корками и одеждой. Но настоящие деньги крутятся внутри борделей. В поисках сестры и повидала немало наркоманок.
– Это для какой такой сделки нужны сразу двое? – спрашиваю я.
– Для Братства.
Наркотрафик для Братства Красного дракона. От одной только мысли у меня сжимается сердце. Трепещет в судорогах, словно умирающий. Я столько всего слышала об этой банде и их беспощадном главаре Лонгвее. Как он вырезал язык человеку, посмевшему солгать ему. Как выбил алый символ на щеке того, кто попытался обмануть его. Как прострелил голову одному из членов банды, а перед этим собственноручно порезал его ножом, наблюдая, как плоть, подобно стружке, медленно отслаивается от тела. Как он смеялся, когда всё это проделывал.
– С каких это пор Братство привлекает к своим делам бродяг?
– На наркотрафике Сенг Нгои людей Лонгвея постоянно арестовывают. Ему легче подыскать для этого дела уличных мальчишек. Один будет посыльным, а другой останется в борделе в качестве залога.
Залог. Одно из множества слов, с которыми мне пришлось бороться, попав сюда, избавляясь от медлительного фермерского говора. Вскоре я поняла, что оно означает «заложник». Ждать, ждать, ждать с ножом у горла. Когда жизнь твоя зависит от того, насколько быстры ноги другого мальчишки.
– Ты хорошо бегаешь, – говорит Дэй. – Мало кому удаётся удрать от Куэна.
– Значит, я посыльный. А ты сидишь. Не боишься ножа Лонгвея?
Мой собственный нож по-прежнему рассекает воздух между нами.
– Не-а. Платят хорошо. – Дэй кивком указывает на драные края брезента, укрывающего моё убежище. – Кажется, тебе не помешала бы работа.
Он прав. Хорошая плата означает, что я смогу потратить время на поиски сестры, а не таскать еду и одежду. Но связываться с Братством – плохая затея, даже ради одной сделки.
И раздумываю я сейчас лишь по одной причине. Лонгвей самый влиятельный человек во всём Городе-крепости, главарь Братства Красного дракона. Его бордель – самый большой в городе. Туда невозможно попасть. Его девочки обслуживают важных клиентов, могущественных и влиятельных людей из Внешнего города. И это единственный крупный бордель, который я ещё не проверила.
Возможно, это мой единственный шанс попасть внутрь. Найти Мэй Йи.
– Но кажется, тебе такая работа не нужна. – Кончик моего ножа указывает на прямые белые зубы. На одежду без дыр. Даже от его позы несёт деньгами. – У тебя всё не настолько плохо, чтобы рисковать жизнью.
Дэй пожимает плечами.
– Внешность обманчива. Так ты со мной или нет?
Мне стоило бы отказаться. Вся эта ситуация противоречит второму правилу. Никому не доверяй. Но если скажу «нет», он уйдёт. Найдёт того, кто согласится на этот безумный забег. Я потеряю шанс найти сестру.
Деньги не стоят того, чтобы рисковать жизнью. Или доверять незнакомцу.
Но Мей Йи стоит.
Брезент у моих ног приподнимается, и из-под него высовывается серая голова Чма. Кот щурит на Дэя ядовито-жёлтые глаза. Я тоже осматриваю парня. Ни дракона Братства. Ни украшений. Ни татуировок. Лишь блестящий шрам, змеящийся по предплечью. След от ножа. Слишком уродливый, чтобы было иначе.
Дэй ловит мой взгляд и сильнее натягивает рукава толстовки, пряча шрам.
Чма подкрадывается к нему, обвивается вокруг ног, словно шарф. Оставляет на добротных джинсах куски серебристого меха. Его пушистый хвост поднят трубой, радушно приветствует гостя. Покружив немного, Чма устраивается поверх ног парня и с очередным собственническим мявком подворачивает под себя лапы.
Если кот ему доверяет, полагаю, и я могу.
Пока.
– Похоже, ты нашёл нового друга, – киваю я.
Внезапно Дэй взрывается адским сопливым чихом. Что там плевки господина Лама! Он вскидывает руки к лицу, но уже поздно: только полностью заляпанное соплями лицо может сбить спесь с настоящего бродяги.
Я опускаю нож.
– Когда бежать?
Дэй начисто вытирает лицо и засовывает руки глубоко в карманы. Чма удобней устраивается на ботинках парня. Мурчит.
– Заход через два дня. Через четыре часа после заката. Встречаемся у борделя Лонгвея.
– Я в деле. – Вот и всё. Второе правило нарушено. Я доверилась парню со шрамом на руке. Со странной жаждой в глазах. Всё ради сестры. – Но шестьдесят процентов мои.
– По рукам, – выпаливает он быстро и как-то отчаянно. И глазом не моргнув.
Надо было требовать семьдесят.
– Надеюсь, ты явишься, Цзин. Иначе…
– Я приду, – уверяю я.
Дэй кивает и разворачивается, осторожно стряхивая кота с насиженного места. Я смотрю, как он уходит, и тяжело вздыхаю. Облегчённо, но устало. Теперь, когда Дэй нашёл моё убежище, придётся снова переезжать. Все мои тайны, весь ужас рассеиваются в холодном воздухе. Туманные и молочно-белые. Как кожа моей сестры.
Когда облачко пара исчезает, парня уже нет. Я стою в зеве своего переулка и ещё крепче, чем прежде, сжимаю в руке нож. Снова одна.
МЭЙ ЙИ
Удивительно, что потеряв столько крови, Синь так отчаянно боролась. Больше она не сопротивляется. Тело мёртвым грузом повисает в наших с Инь Ю руках и мы задыхаемся, когда, наконец, дотаскиваем Синь до постели.
Руки мои в крови. Вытягиваю их перед собой, долго, пристально смотрю на яркие разводы. С ними приходят воспоминания. Ужаснейшие кадры из прежней жизни.
Когда отец не работал в поле, он падал на раскладной стул, сжимая в руках бутылку чего покрепче. Вся семья прекрасно знала: после третьей откупоренной крышки нужно быть осторожней. Так он проводил большинство вечеров, безвольно свесив руки и ноги, напоминающие дохлую рыбу. Но если отец бодрствовал, кожа наша расцветала багровым, изнывала от боли под его ударами.
Глаза Цзин Линь неотрывно следили за стулом отца. Её он всегда бил сильнее всех, потому что сестра не могла просто лежать и стоически терпеть удары. Она боролась, неистово молотя тоненькими ручками и ножками, будто дерево, попавшее в тайфун. Иногда ей даже удавалось попасть по отцу. Он свирепел и колотил Цзин Линь ещё ожесточённей. Мне кажется, она делала это специально. Специально вызывала ярость отца на себя. Сорвавшись на Цзин Линь, он никогда не бил нас с матерью.
Пока я погружена в мысли, Инь Ю успевает выйти и вернуться с серебряной миской, полной воды. Я окупываю руки, чужая кровь сходят с пальцев и, кружа, опускается на дно, подобно огню феникса.
Я надеялась, что хотя бы здесь, больше не увижу кровь.
Беру льняную тряпку и принимаюсь за работу. Пытаюсь очистить всю грязь, глубоко въевшуюся в раны Синь.
– Ей повезло, что хозяин обошёлся без ножа, – говорит Инь Ю.
Повезло. Всё внутри противится этому слову, но я понимаю, что она права.
– Лонгвей не стал бы её уродовать. Он хочет, чтобы Синь продолжала работать.
Наркобарон хочет получить от смазливой мордашки максимум прибыли. И неважно, парит ли она в неведомых далях от дозы героина или нет. Он будет её выжимать, выжимать, выжимать, пока не выцедит всё до капли. Пока не останется лишь пустая оболочка.
Так бывает всегда.
– Зачем ты это сделала? – шепчет Инь Ю, удерживая подругу. – Зачем убежала?
В ответ тишина. Синь смотрит в потолок пустым, бессмысленным взглядом. Никогда не видела её такой. Сколько мы знакомы, Синь всегда была полна энергии. Вечно рассказывала какие-нибудь истории, таскала сигареты из карманов клиентов, учила нас ругаться на странном рокочущем языке, который звала английским. Даже по утрам, когда все девочки пытались урвать лишний час сна, она бодрствовала с книгой в руках. Читала.
Теперь единственными признаками, что Синь ещё жива, стали грудная клетка, болезненно вздымающаяся и опадающая при каждом вздохе, и пылающие щёки.
Мои руки порхают, будто колибри. Пальцы выуживают большой кусок изумрудного стекла из костлявой коленки Синь. Кровь на её теле уже начала засыхать, рисуя странные змеящиеся узоры на белой коже. Влажной, порозовевшей тряпкой я начисто их смываю.
Мы не ожидаем, что Синь вдруг начнёт говорить.
– Я должна была увидеть.
– Увидеть что? – Инь Ю не упускает возможности спросить.
– Свободу. Жизнь б-без стен. – Слова Синь сливаются, тянутся, как растаявшая ириска. Голос её ласков, туманен, рассеян. Точь-в-точь как взгляд.
Мы с Инь Ю переглядываемся. Потом вновь смотрим на неё. Я не понимаю: разве «увидеть свободу» стоит ран на её теле, стоит иглы под кожей? Почему она готова была пожертвовать ради этого жизнью?
Инь Ю задаёт вопрос за меня:
– Оно того стоило?
Тишина.
Вдалеке раздаётся крик. Отрывистый, короткий, он замолкает, едва рождаясь. Отчего-то я знаю, что он принадлежит Маме-сан, хоть и не понимаю этой странной уверенности. За два года, проведённых в этом месте, я ни разу не слышала, чтобы она так кричала.
Не только Синь сегодня наказывают. Мы все заплатим за её ошибку.
Наша подруга прикрывает глаза – веки, что тоньше рисовой бумаги, трепещут, как крылья бабочки. По тому, как она запрокидывает голову, становится ясно, что героин полностью захватил власть над разумом. Губы Синь растягиваются в улыбке, которая выглядит странно на заляпанном кровью лице.
– Это конец, – бормочет она. – Как он прекрасен.
От тона её голоса плечи мои поникают. Инь Ю продолжает крепко удерживать Синь. Я отматываю длинную полосу белого бинта и принимаюсь оборачивать им розовую, израненную плоть.
В дверях появляется тень. Лицо Мамы-сан выдаёт напряжение и усталость. Макияж её свеж – никогда прежде не видела, чтобы она так обильно красилась. Несложно догадаться, что скрывается под толстым слоем пудры и краски: фиолетовые зародыши синяков или свежие сочащиеся раны – остатки ярости хозяина.
Пару мгновений она не движется, заполняя дверной проём измождённой, фальшивой красотой. Решительные, полные боли глаза изучают Синь: перевязанные руки, встрёпанные волосы и отрешённое, затуманенное наркотиком лицо.
– Они поймают вас. Так было и будет всегда. – Мама-сан смотрит на Синь, но слова её предназначаются нам. Надломленные, раскрошенные лучше кокаинового порошка.
Но когда Мама-сан отводит взгляд от нашей подруги, словно выныривает из сна, то вновь становится самой собой, жестокой и неумолимой.
– Уйдите от неё.
Мы оставляем полураздетую Синь на кровати. Мама-сан возвышается в дверном проёме, дожидаясь, пока мы проскользнём мимо, и запирает комнату.
– Отправляйтесь к себе и ждите, пока вас не позовут. Всем девушкам теперь позволено выходить из комнат только по делу.
Девушкам, у которых есть эти дела. Таким, как Нуо, дарящая гостям хозяина наркотическое забвение струнами своей цитры, или Инь Ю, по щелчку пальцев поджигающая трубки и разливающая по бокалам сливовое вино. У меня же нет дел, ради которых необходимо выходить из комнаты.
– Как долго? – спрашиваю я.
– Столько, сколько потребуется. – Голос Мамы-сан хлещет, словно плеть, отсекая все возможные вопросы. – У него хорошая память.
Я никак не могу выкинуть из головы лицо хозяина. Каменно-холодное и непреклонное. Лишённое злобы. Лицо человека, в душе которого давно умер любой намёк на прощение и милосердие.
Мама-сан права. Мы здесь очень-очень надолго.
Слова Синь ещё несколько часов крутятся у меня в голове. Вновь и вновь: конец, конец, конец. Их холод пронизывает до костей, понижает температуру в спальне. Так хочется спать, но каждый раз, закрывая глаза, я вижу кровь и иглы. Они вытесняют всё остальное.
Я всё ещё дрожу, когда приходит посол Осаму.
Меня можно назвать счастливицей. Многим девушкам, например, Инь Ю, приходится ублажать трёх-четырёх мужчин за ночь. Посол – мой единственный клиент. Он щедро платит нашему хозяину за услугу: хранить меня только для него одного. Не знаю, почему из всех девочек он выбрал именно меня. Просто в один прекрасный день посол перестал смотреть на других девушек и оградил меня от взглядов других мужчин.
Я только его – драгоценная и загнанная в угол.
Посол не так ужасен, как те мужчины, что прежде делили со мной постель. Он не бьёт меня. Не кричит. Не смотрит с таким выражением, словно я жвачка, прилипшая к подошве его ботинок. Вместо этого он уверяет, что я прекрасна. И каждый раз, приходя, дарит цветы. Яркие, благоухающие частички счастья.
Сегодня они, как младенец, уютно устроились в его руке, фиолетовые лепестки выделяются на угольно-чёрном рукаве его отглаженного костюма. Никто из нас не произносит ни слова, пока он выдёргивает из вазы букет завядших роз. Лепестки их облетают, падая на стол иссохшими клочками пергамента. Одним широким взмахом посол смахивает старый букет на пол.
Он снимает смокинг, прежде подойти к кровати, где, вся дрожа, сижу я.
– Извиняюсь, что меня не было так долго. – Когда посол садится, кровать сотрясается. Матрас прогибается под его весом, и я скатываюсь ближе. Жар его тела нагревает воздух между нами, напоминая, как сильно я замёрзла. – Я был в разъездах.
Пытаюсь улыбнуться, но губы сковала невероятная тяжесть. Из головы не выходят дикие крики и бессвязное бормотание. Звуки, срывавшиеся с губ Синь.
– Что случилось, Мэй Йи? – В устах посла моё имя кажется чужим. Мне понадобилось несколько недель, чтобы начать понимать его странный, рубленый акцент.
Тёмные глаза впиваются в меня. Беспокойство на его лице искреннее, оно виднеется в каждой тонкой морщинке на коже. В круглых щеках и подбородке, благодаря которым посол всегда казался мне похожим на панду.
Он едва касается пальцами моей руки, но даже это прикосновение кажется обжигающим.
– Мне ты можешь рассказать.
Все события последнего дня рвут меня изнутри. Слова слетают с губ:
– Одна из девушек… она пыталась сбежать. Хозяин наказал её.
– И ты из-за этого расстроилась?
Я киваю. Вопрос кажется глупым, но он же не знает, его там не было. Он не слышал криков Синь. Не смывал запёкшуюся кровь.
– Не нужно переживать. Ты хорошая девочка. Примерная девочка. Лонгвею не за что тебя наказывать. – Посол ближе притягивает меня к себе, и наши бёдра соприкасаются. – Я скучал по тебе, – говорит он.
– Я тоже скучала, – отвечаю я, потому что знаю: он хочет это услышать. Но на самом деле последние недели я скучала только по аромату свежих цветов, которые он приносит.
Посол склоняется ко мне. Так близко, что я чувствую его дыхание. Тяжёлое, с ароматом имбиря, кунжута и мёда. Желудок мой урчит, но он, кажется, этого не слышит. Слишком увлечен прикосновениями, запутываясь пальцами в волосах, прижимая меня к своей груди.
Вот по этому я не скучала.
Широко открытыми глазами я смотрю мимо его посеребрённого сединой виска. Там, на стене, висит полка с книгами, которые я не умею читать, и искусственная орхидея с жёсткими вечнозелёными листьями. На самом краю полки стоит статэтка золотого кота. Я смотрю в его зелёные глаза, на иероглифы на его груди – по словам Синь они приносят удачу. И считаю усы, вновь и вновь. Их двенадцать.
Двенадцать. Двенадцать. Двенадцать.
Число крутится в голове. Снова, и снова, и снова, пока не становится единственным рокочущим в мыслях словом, всеми силами пытающимся меня отвлечь.
Двенадцатьдвенадцатьдвенадцатьдвенадцатьдвенадцать.
Закончив, посол откидывается на кровать, дыша, как загнанная лошадь, галопом промчавшая пять сотен ли. Его грудь – пупырчатая и упругая, как у ощипанного цыплёнка – вздымается и опадает в бешеном ритме. А щёки такие же красные, какими были увядшие розы.
Я лежу, не двигаясь, и смотрю на потолочные плитки. Девушка, которая жила здесь до меня, разрисовала потолок крошечными золотыми звёздочками. После долгих месяцев разглядывания я вижу их даже с закрытыми глазами. Знаю искусственные созвездия лучше настоящих звёзд, которыми мы с Цзин Линь всегда любовались в окно спальни. Звёзд, которые венчали горы и орошали светом рисовые поля. Которые действительно сияли.
Я смотрела на них ради этого сияния. Небесные драгоценные камни, серебристые, мерцающие и прекрасные. Цзин Линь смотрела на них ради названий, историй. В детстве мама рассказывала нам о звёздах всё, что знала сама. О Белом западном Тигре, показывающемся на небе, когда листья на деревьях гинкго желтеют и опадают. О Лазурном восточном Драконе, встречающем первые весенние побеги.
Но Цзин Линь было мало маминых историй. Она продолжала любоваться на звёзды, интересоваться ими с бесконечной жаждой, которую я никогда не могла понять. Задавала вопросы, на которые у нас не было ответов.
Ближе всего мы с сестрой были, когда наши восторги сталкивались и на небе появлялись падающие звёзды. Цзин Линь всегда замечала их первой. Её взгляд был острее, быстрее замечал мерцающий в темноте свет. Дыхание ускорялось, становясь порывистым и восторженным, и она указывала туда, где небо сливалось с землёй. Дёргала меня за руку.
– Скорей, Мэй Йи! Загадывай желание!
Я всякий раз хмурилась и всматривалась во тьму. В душе моей таилось столько разных желаний. Невозможно было выбрать какое-то одно.
– Я не знаю.
Моя маленькая сестрёнка вздыхала, резко, остро, как умела только она.
– Чего тебе хочется больше всего на свете?
Я не знала. Никогда не знала. И вместо ответа задавала тот же вопрос ей. Пальцы сестры, полные удивительной силы, сжимали мои.
– Хочу, чтобы мы с тобой всегда были вместе. Подальше отсюда. Подальше от боли.
Посол кладёт на меня руку, спугивая воспоминания о голосе сестры, словно дикую кошку. Жар его больше меня не пугает. Он повсюду, обволакивает меня своей тяжестью, словно одеяло.
Мы лежим так долгое время. Кожа к коже, под фальшивыми звёздами. Звёздами, ни одна из которых никогда не упадёт.
16 дней
ДЭЙ
Я не верю в призраков, как бабушка, которая каждое утро на рассвете стояла на коленях в зале предков с дымящейся палочкой благовоний в руках и подношениями в виде апельсинов и рисовой водки. Я всегда считал, что глупо напрасно тратить фрукты и хорошее пойло на мертвецов. На тех, кто молчалив, кто давно уже мёртв.
Но его дух преследует меня.
Брат приходит ко мне во снах. В одном и том же кошмаре, который я вижу каждый раз, закрывая глаза. «Ночь, которая изменила всё» крутится на повторе. Голос брата громыхает и жалит, ничуть не изменившись за годы смерти.
– Не делай этого, Дэй. Ты не такой. – Он всегда настигает меня, вцепляется в край толстовки. Пытается остановить. – Ты хороший человек.
А потом появляется кровь.
Очень много крови. На моих руках. На его теле. Она льётся, хлещет абсолютно невероятным образом. Как в старых мультфильмах, которые мы смотрели в детстве, где красная волна плещет фонтаном. Я пытаюсь остановить её, держу брата за руку. Тепло его последнего вздоха закручивается в зимнем небе подобно вопросу. Неправильный знак. Жизнь должна завершаться иначе. Твёрдой точкой. Не так…
Я просыпаюсь, сердце дико стучит, а грудную клетку сдавливает болью. На старом белом кафеле нет ни капли крови. Лишь нарисованные мной линии, ровные и угольно-чёрные. Линии, которые я день за днём стираю, размазывая пальцами.
Сажусь, смаргивая остатки кошмара.
Ничего не изменилось. Шрам по-прежнему на месте. Брат мёртв. Я заперт в ловушке Хак Нама, а на стене осталось шестнадцать линий, намекающих, что скоро – ох, как скоро – время моё выйдет.
В глубине души мне не верится, что пацан придёт. Прислонившись к стене, я стою напротив борделя Лонгвея и нервно барабаню пальцами, отсчитывая секунды. Йетиподобный громила-охранник заслоняет вход, следя за мной сквозь щёлочки глаз.
Пытаюсь его игнорировать, сосредоточенно рассматривая бумажные фонарики, висящие над входом. Их алое свечение сливается с драконом, вырезанным на двери. Символ Братства: зверь цвета судьбы и крови, нарисованный на стене каждого здания в Хак Нам. Напоминание, что всё здесь принадлежит им. И все.
Минуты всё тянутся, и я начинаю подозревать, что пацан оказался слишком умён. Должно быть, унюхал опасность. Пальцы мои отбивают дробь быстрее праздничных барабанов, когда Цзин, наконец, выскакивает из теней.
Возможно, всему виной дрожащий свет фонарей. Или остатки кошмара, ещё застилающие глаза. Как бы то ни было, лицо мальчишки поражает меня. Тревожное, с резкими чертами. Идеальный коктейль волнения и жестокости.
Прямо как у брата.
– Что-то не так? – Цзин ступает в одинокое пятно света, и наваждение пропадает. Сходство с братом растворяется, сминается, как калька. Передо мной стоит простой уличный мальчишка. Взгляд его тяжёлый и недоверчивый. Руки крепко скрещены на груди.
– Нет, ничего. – Я сглатываю воспоминания (сижу на стабильной диете насильственной амнезии) и отлепляюсь от стены. – Идём. Не стоит опаздывать.
Охранник-йети отходит в сторону, и дверь в логово дракона распахивается, пропуская нас. Клубы опиумного дыма – сладкого, землистого, терпкого и удушливого – плывут по коридору мимо запертых дверей.
Я задерживаю дыхание и скидываю обувь, добавляя её к ровному ряду тапочек и кожаных туфель на мраморном крыльце. Цзин замирает у меня за спиной, рот его кривится, когда пацан опускает взгляд на свои ботинки.
– Ничего с ними не случится. В ином случае я куплю тебе новые за свой счёт. – Обещания легко срываются с губ, лишь бы заставить пацана пошевеливаться. Мы и так почти опоздали, нельзя, чтобы Лонгвей что-то заподозрил. – По размеру.
Наконец-то мальчишка разувается. Мы идём по коридору в сторону салона.
Здесь дым становится гуще. Вокруг ковра расставлены длинные диваны, которые сейчас занимают лучшие бизнесмены Сенг Нгои. Костюмы их мяты, невидимая опиумная тяжесть придавливает руки к полу. Уверен, место это не настолько шикарно, каким пытается выставить его Лонгвей. Всё здесь отдаёт позёрством, кажется выцветшим. Один уголок ковра истрепался. Обивка диванов покрылась пятнами от дыма. На алых с золотом гобеленах полно дыр. До той ночи, которая изменила всё, я бы назвал это место дырой. После двух лет гигантских крыс и заляпанных дерьмом улиц бордель похож на императорский дворец.
Один из мужчин бросает на нас быстрый изучающий взгляд. На нём шёлковый халат с вышитым красной нитью большим драконом, обвивающим рукав. Челюсть его украшает неровный багровый шрам. Животик слегка выступает – брюхлый и мягкий от долгих лет раздавания приказов.
Лонгвей, главарь Братства, бог ножей и игл, правитель этого маленького ада.
– Значит, вот какого мальчишку ты нашёл для этой работы? – Голос наркобарона похож на лай сторожевой собаки. Хриплый. Рычащий. – Выглядит не очень.
Я бросаю взгляд на пацана. Костлявый, одни глазищи, ссутуленные плечи и скрещенные на груди руки. Осматривает опиумный притон. Кровавый свет бордельных ламп очерчивает лицо Цзина, и становится заметно, как часто ему приходится голодать. Кажется, мальчишку может снести ветром.
Живот сводит спазмом, но я стараюсь не обращать внимания. Мне некогда сомневаться и гадать. Или он, или прямая дорога на плаху.
– Он лучший, – уверяю наркобарона. – Даю вам слово.
– Не стоит. – Усмешка Лонгвея напоминает оскал дракона, хищный и острый. Очерченный золотыми коронками зубов. – Твоя жизнь – лучшая гарантия.
Жжение в животе превращается в жар. Но затем я думаю о ботинках, стоящих в коридоре. Вспоминаю мертвенную свирепость в глазах пацана.
Со мной ничего не случится.
Логвей кивком указывает на дальний угол комнаты. За плечом его появляется мужчина в опрятном чёрном костюме и с сумкой белого порошка, спрессованного в форме кирпича. Лонгвей берёт брикет и взвешивает его в руке.
– Знаешь, где находится ночной рынок, мальчик?
– Во Внешнем городе? – Цзину удаётся избавиться от дрожи в голосе, но его выдают плечи.
– Да. В Сенг Нгои. – Он морщится от использованного пацаном названия. – Отнеси пакет в последнюю палатку на западном углу. Там будет старик, торгующий нефритовыми статуэтками. Передай ему пакет, забери плату и возвращайся сюда. Мои люди проследят за тем, что сделка состоялась. Твой напарник останется здесь, пока не вернёшься. Если не явишься, его ждёт долгая и приятная встреча с моим ножом.
Пацан бледнеет. Я вновь принимаюсь барабанить пальцами. Они отбивают бешеное стаккато, пока я наблюдаю, как Цзин засовывает свёрток под тунику и бежит к двери.
– Присаживайся. – Золотые зубы Лонгвея вновь обнажаются в оскале, когда он указывает на пустой диван.
Я делаю глубокий вздох и плюхаюсь на продавленные подушки.
Пора приниматься за работу.
ЦЗИН ЛИНЬ
Вылазки во Внешний город опасны. В Город-крепость полиция не лезет, она сторожит снаружи. Выжидает. Немало бродяжек попало в тюрьму из-за подобных наркосделок.
Но сейчас я спокойно бегу по широким чистым улицам. Полиции нет. Лишь мерцающие неоновые вывески, гладкий блеск машин и тёмное, дождливое небо над головой. До ночного рынка я добираюсь вся промокшая до нитки. С одежды и волос течёт вода, единственное, что остаётся сухим, – это свёрток. Он плотно прижат к повязкам на груди и прикрыт рубашкой.
Чем скорее я с этим разделаюсь, тем скорее вернусь в бордель. Смогу заглянуть в накрашенные лица в поисках единственного важного мне человека.
Старик, продающий статуэтки, старается не пялиться, когда я подбегаю к его палатке. Он увлечённо полирует длинный ряд крошечных фигурок животных.
– Клади сюда, – шепчет торговец и подталкивает ногой корзину. Практически незаметная, она стоит под прилавком с товаром.
Я осматриваюсь. Здесь, в дальнем краю рынка, покупателей мало. У соседней палатки стоит молодая пара и разглядывает украшения, пока продавец подсчитывает что-то на калькуляторе. Рука парня покоится на плечах девушки. Они смеются. Вместе. Такой странный, счастливый звук. Напоминающий, сколь многого я лишена.
Просовываю руку под тунику и кладу свёрток на дно старой потрёпанной корзины. Я стою близко к прилавку, достаточно близко, чтобы успеть схватить свёрток, если понадобится.
– Где ответная посылка? – спрашиваю я.
Торговец нефритом впервые поднимает взгляд, и я понимаю, как жалко, должно быть, выгляжу со стороны: тонкая, как бамбук, промокшая и заляпанная грязью. Мне не место здесь, рядом с этими счастливыми, смеющимися людьми, с жалкими, но дорогущими статуэтками и шарфами.
– Скажи своему… другу… что у нас небольшая задержка. Заплачу через несколько дней. Передай, что я отправлю своего человека.
Я не двигаюсь. Сделка должна проходить иначе. Мне должны передать плату… деньги… за товар. Если не заберу их, не выполню задание. Провалю – и Дэй умрёт.
Последняя мысль пронзает меня. Острая, как рыболовный крючок. С чего вдруг я беспокоюсь о Дэе? Я борюсь не ради него. Если Дэй напорется на нож, сам будет виноват. Он знал, во что ввязывается, переступая порог борделя Лонгвея.
Упорно повторяю себе эти слова, но не могу избавиться от мерзкого ощущения. Ответственность за жизнь Дэя давит на грудь.
– Ты кажешься умным мальчиком, – улыбается торговец, щеголяя кривыми жёлтыми зубами. – Уверен, твой друг всё поймёт. Он и я, мы давно работаем вместе. Моему слову можно верить.
Он прав. Я умна. Достаточно, чтобы чтить правила. Достаточно, чтобы выжить в Городе-крепости.
Никому не доверяй. Второе правило вспыхивает в голове, предостерегающее и яркое, как полицейские огни. Возможно, старик говорит правду, но я не готова возвращаться в бордель Лонгвея с пустыми руками.
– Мой друг поймёт? – спрашиваю я. Этой уловке я научилась на улицах Города: притворяйся дурачком, и тебя не будут принимать во внимание. Не будут ожидать подвоха.
– О, да. – Улыбка старика становится шире. – Он знает, где меня искать. Разве нет?
– Вроде бы, да…
Выждав подходящего момента, я делаю выпад. Слепо бросаюсь под стол. От торопливого, неловкого движения корзина переворачивается; свёрток выскальзывает из неё. Тянусь за ним, но руку мою перехватывают пальцы торговца. Он плюётся ругательствами, пытаясь вытащить меня из-под стола. Держит старик крепко, пальцы его так сильно впиваются в запястье, что на глаза накатывают слёзы.
Под туникой у меня спрятан нож, до которого легко дотянуться. Хватаю его и целюсь лезвием в руку торговца.
Он ужасно кричит. Отшатывается. Красная, густая кровь хлещет во все стороны. Я хватаю свёрток и делаю то, что умею лучше всего. Бегу.
ДЭЙ
Пацан ушёл, и с тех пор Лонгвей практически не обращает на меня внимания. Развалившись в кресле, он делает долгие затяжки из тонкой трубки. Опиумный дым вырывается в воздух подобно чернилам, призрачным кольцом повисая вокруг его головы. Слежу за дымом и стараюсь выглядеть безразличным, хотя сам отчаянно перебираю мысли. Краем глаза я вижу охранника, он весь в чёрном, горой высится в коридоре.
Того, что мне нужно, в этой комнате нет. Впрочем, я и не ожидал, что оно будет здесь. Мало кто стал бы хранить ценные вещи прямо посреди опиумного притона.
Из комнаты ведут четыре проёма. Широкие и арочные, выходящие в длинные коридоры. Четыре пути. Взгляд мой мечется между ними, пытаясь уловить в тенях хоть проблеск, возможную зацепку.
Но даже зацепки не помогут, если я не найду способ выбраться с этого дивана.
Смотрю на Лонгвея. Глаза его закрыты, лицо расслаблено, словно у кота, нежащегося на солнышке.
– Мне надо отлить. – Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, сухо.
Он не отвечает. Даже не открывает глаз. Но он слышит, я замечаю это по поджатым, изогнувшимся губам.
– У вас есть туалет? – спрашиваю уже громче.
Глаза Лонгвея остаются закрыты. Ощущаю себя мальчишкой, который не особо нежно тыкает палкой спящего дракона. Глупо так подставляться, но число оставшихся дней пылает у меня в мозгу. Шестнадцать.
Обдумываю, сглатываю и делаю ещё один тычок:
– Хоть что-нибудь? Банка?
– Терпи, – рычит он.
– Не могу, – огрызаюсь я.
Один глаз приоткрывается. Тёмный, испещрённый сеточкой крошечных сосудов.
– Для бродяжки ты ужасно требователен. – Слова его сливаются воедино. – И хорошо одет.
Грудь сжимается, будто пустая банка из-под колы в жадных руках. Пытаюсь дышать глубоко и медленно – как учил мой репетитор английского, когда я паниковал из-за уроков, – но в воздухе слишком много дыма.
Я никогда не утверждал, что бродяга. Люди сами вешали на меня этот ярлык. Я не возражал, лучше так, чем пытаться объяснить правду. Кто я. Что сотворил. Факты, которые мгновенно изменят отношение Лонгвея ко мне.
– Неплохо справляюсь, – пожимаю плечами я.
Если он и разочарован ответом, то этого не показывает. Он снова закрывает глаз и взмахом руки подзывает ближайшего мужчину в чёрном.
– Фанг тебя проводит.
Фанг, угрюмый мужик с мерзкой красной татуировкой на лице, кажется, поручению не рад. Он зыркает на меня и шаркает в сторону западного коридора, держа меня на расстоянии вытянутой руки. Я иду медленно, подмечая как можно больше деталей. Все двери в коридоре закрыты, заперты снаружи. На них висят таблички с написанными красной краской именами. Иероглифы тускнеют в алом свете фонарей, висящих над головой. Иногда, под определённым углом, имена становятся совсем невидимы.
– Вот. – Фанг толкает плечом дверь, которая едва ли шире моей грудной клетки, а за ней открывается тёмной затхлое пространство. – Шевели задницей.
Я не трачу времени зря в грязном закутке. Благодаря этому рискованному предприятию удалось узнать: того, что я ищу, в этом коридоре нет. Только комнаты девочек и гнилая комнатушка с трубой канализации.
Глубоко спрятав руки в карманы толстовки, я следом за Фангом возвращаюсь в главный зал. Больше в туалет отпроситься на получится. Придётся искать другой способ осмотреться. Изобразить искренний интерес к Братству. Как-то отвлечь внимание.
От мыслей о дальнейшем плане действий меня отрывают голоса, резкие, схлестнувшиеся, как фехтовальные мечи. Они такие громкие, что даже Фанг останавливается, в сомнении замирает в конце коридора. Я стою у него за спиной, прислушиваюсь.
– К ней никто больше не приходит, да? – спрашивает мужчина. Что-то в его голосе кажется мне знакомым, заставляет нервничать. Странный рубленый акцент, словно нож кромсает печень. Похоже на то, как говорит моя мама. От звуков его голоса меня внезапно охватывает тоска по дому.
Зато голос Лонгвея узнать легко.
– Конечно, не приходит. Ты выкупил всё её время, а я человек слова. Я полагал, ты знаешь это, Осаму.
Волоски у меня на руках встают дыбом. Этот голос. Это имя… Осаму. Да, я знаю его. Знаю, как он пьянеет с пары бутылок саке и заговаривает женщин сладкими речами на приёмах в посольствах. Я прекрасно помню его лицо.
Он, скорее всего, не вспомнит меня – давно я не бывал на приёмах и даже в посольствах, – но рисковать нельзя. Не сейчас. Я вытаскиваю руки из карманов и натягиваю на голову капюшон на случай, если Фанг решит, что мы можем прервать разговор.
– Если я узнаю, что ты меня обманываешь… – рычит политик. – Если узнаю, что у неё бывают другие, я…
– На твоём месте, я бы хорошенько подумал, прежде чем угрожать, Осаму. – Голос Лонгвея непоколебим. – Возможно, у тебя есть власть в Сенг Нгои, но здесь моя территория. Мои правила. И здесь твоя политическая неприкосновенность может идти в задницу.
– Ты не настолько недосягаем, как думаешь, – громыхает Осаму.
Нет, не настолько. Но только если я найду то, что ищу, и всё сделаю правильно.
Сердце сжимается в груди, подскакивает к горлу. Столько разных людей, столько чиновников шли на всё, лишь бы не позволить огромной сети соглядатаев Лонгвея, узнать о «важном дне». Они выискивали и искореняли крыс с помощью детекторов лжи и двойных агентов. Хранили детали операции со всей секретностью, и единственная их лазейка – я.
И вот сейчас Осаму распаляется, спорит с Лонгвеем, грозя всё разоблачить.
Но ведь Осаму не знает… правда? Он зарубежный посол, не интересующийся в политике Сенг Нгои. Должно быть, я просто неправильно понял его слова. Заметил между строк собственные страхи.
– Рад, что мы понимаем друг друга, – смеётся Лонгвей. – Ты заскочил просто поболтать или планировал воспользоваться случаем?
– Я как раз собирался зайти к ней, но, боюсь, не принёс букет. Женщины, у которой я обычно покупаю цветы, сегодня не было. Придётся поискать другого торговца.
Наркобарон продолжает хохотать, смех его набирает обороты, словно лавина.
– Осаму, цветы не нужны, чтобы тебя здесь ублажили. Мне достаточно денег.
– Я и не думал, что такой человек, как ты, сможет понять подобные тонкости, – без тени страха заявляет Осаму. – Я за цветами. Скоро вернусь.
Задерживаю дыхание и прислушиваюсь, но ловлю только звук удаляющихся шагов. Осаму ушёл. Отлично.
Когда Фанг проводит меня в зал, все клиенты лежат на диванах, спокойные и обдолбанные, словно ничего и не было. Зато Лонгвей не расслаблен, его обычно ленивые глаза сейчас выпученные и взволнованные.
– Можешь поверить? – Кажется, он ни к кому конкретно не обращается, но взглядом быстро находит меня. – Угрожает мне! Из-за такой ерунды, как эта девчонка? Помешавшийся придурок! Таскает ей цветы и подарки, как настоящей возлюбленной. Даже заплатил на целый месяц вперёд со всеми дополнительными услугами, чтобы я поселил её в единственную комнату с окном.
Окно. Мысли цепляются за это слово. Если есть окно, значит, имеется и другой способ попасть внутрь.
Блеск недовольства покидает глаза Лонгвея. Он сосредоточенно смотрит на меня, и я вдруг понимаю, что так и не снял капюшон.
– Сколько тебе лет, парень?
В первое мгновение хочется солгать, но это будет излишне. Даже хуже – глупо.
– Восемнадцать.
– И ты до сих пор не присоединился к одной из разношёрстных шаек, наивно считающих себя настоящими бандитами? Всех парней твоего возраста они давно расхватали. Если только ты не ждал настоящего приглашения…
Несложно догадаться, на что он намекает – на приглашение стать членом Братства. Официально вступить в ряды убийц, воров и наркоманов. Систематизировать преступления. Если бы жизнь моя была совершенно иной, я бы ухватился за это предложение. Если бы я жил впроголодь, сражаясь за каждый новый день, как Цзин или Куэн, то уже кричал бы «да». Умолял взять меня.
Но Лонгвей не предлагает. А даже если бы предлагал, я бы не согласился. Конечно, присоединиться к Братству – верный способ завоевать его доверие, но если я сделаю это сейчас – пройду сложную, жестокую церемонию вступления, – меня раскроют. Покрошат на маленькие кусочки и только потом убьют. Моё прикрытие не выдержит, если Лонгвей присмотрится внимательней.
Сейчас это неоправданный риск.
– Предпочитаю быть одиночкой. Меньше проблем, – легко отвечаю я, потому что это истинная правда.
– А как же другой мальчишка? Цзин?
Чёрт. Старик не лыком шит! Мне удаётся сохранить безразличное выражение лица.
– Вы сказали, для дела нужны двое, вот нас и двое. Он просто попался под руку.
– Но это ты повстречаешься с ножом, если мальчишка не принесёт мне необходимое… Ты просто попадёшь под руку.
Его последние слова повисают в воздухе, словно приманка, умоляя меня поймать крючок, биться, сопротивляться.
Опускаю взгляд на свои ноги. Пальцы напоминают мне пресноводных угрей в аквариумах рыбных ресторанов, живых, но так плотно набитых в маленький ящик, что становится непонятно, как они ещё двигаются.
Не сопротивляйся ему. Ты здесь не ради этого.
Я смотрю на пальцы и думаю об окне. О моём следующем шаге в этом сложной игре, цена которой свобода.
– Парень вернулся, – раздаётся голос охранника из главного коридора.
– Неужели? – Лонгвей откидывается в кресле, вновь принимая позу сонного царя зверей. – Что ж, посмотрим, правильно ли ты сделал, доверившись этому мальчишке.
Доверившись. Слово забавно гудит в голове, как после похмелья. Да, кажется, именно это мне и пришлось сделать. Довериться пацану. Поверить, что он придёт. Что спасёт меня от ножа Лонгвея. Сейчас посмотрим, правильно ли я поступил.
И хотя на мне плотная и даже слишком тёплая толстовка, тело всё равно охватывает дрожь.
ЦЗИН ЛИНЬ
В борделе Лонгвея гораздо теплей, чем в брезентовой палатке. Но меня всё равно трясёт. Кровь торговца исчезла с мох рук, смылась струями ливня. Но его крики всё ещё звучат в ушах. Становятся громче с каждым шагом. Приспешник Лонгвея не отстаёт от меня ни на шаг, бежит следом с самого рынка.
Я прижимаю брикет с наркотиками к груди, точь-в-точь как Чма, когда ночи выдаются слишком холодные. Трепет, дрожь, крики. Коридор всё тянется и тянется. За дверью следует новая дверь, и новая, и новая. Но, в конце концов, мы достигаем цели: кресла Лонгвея. Главарь Братства открывает налитые кровью глаза. Косится на свёрток в моих руках. На мой провал.
Не стоило вообще браться за это дело.
Дэй сидит на самом краешке дивана. Пропала его уверенная, нахальная маска, которой парень щеголял в переулке рядом с моим убежищем. Лицо приобрело зеленоватый отлив, пятнами охватывающий кожу, словно мох. Дэй выглядит так же болезненно, как ощущаю себя я.
Мне не стоит переживать о нём. Некогда, нельзя. Но вес ответственности за его жизнь продолжает давить на плечи. Стискивает рёбра и лёгкие. Напоминает, что у меня ещё есть сердце.
Пусть я могу пырнуть человека ножом, но умереть – не позволю. Не по моей вине.
– Какие-то проблемы? – рычит Лонгвей.
Во рту у меня сухо, как в пустыне. Связать слова в предложение удаётся не с первой попытки:
– Я… я н-не смог завершить обмен, г-господин. Я нашёл мужчину, который торгует нефритовыми статуэтками, и доставил посылку. Всё, как вы сказали.
– И? – Его вопрос суров. Холодит кровь. Приходится собрать всю храбрость, чтобы продолжить рассказ.
– Он не захотел отдавать мне деньги. Сказал, что заплатит позже, что вы всё поймёте.
– И ты ему не поверил?
Я качаю головой. Но вдруг торговец нефритом действительно один из близких друзей Лонгвея? Слегка подгнившая половинка апельсина, которую я съела перед тем, как прийти сюда, пытается выбраться из желудка. Цитрусовая и почти переваренная.
Лонгвей указывает на брикет в моих мокрых руках:
– Значит, ты забрал свёрток? Вот так просто?
– Торговец попытался схватить меня, но я воткнул нож ему в руку. А потом убежал.
Дэй втягивает воздух сквозь зубы. Громкий, резкий звук. Он дёргает левой ногой, топая пяткой по полу, отстукивая нервный ритм. Такой же, как биение моего сердца.
– Это правда? – Лонгвей спрашивает не меня, его тёмные глаза обращаются в другую сторону. Куда-то позади.
Мужчина в чёрном – моя временная тень – пожимает плечами.
– Старикашка верещал, как резаная свинья.
От безудержного смеха главарь Братства трясётся всем телом. Красный дракон на его рукаве подрагивает, будто собирается разразиться пламенем. Лонгвей смеётся, и я понимаю, что истории о нём правдивы. Все до единой.
Когда смех затихает, оказывается, что комната погрузилась в полнейшую тишину. Девушка перестала тренькать на каком-то струнном инструменте. Нога Дэя перестала топать, опустившись на ковёр.
– Хотел бы я это видеть. – Лонгвей вытирает уголки глаз. – Дай сюда свёрток.
Я на максимально вытянутых руках передаю ему брикет. Лонгвей принимает его и почти минуту придирчиво разглядывает.
– Всё на месте, – говорит он. – Не удивлён, что такое случилось. Это был новый клиент. Он и другим принёс немало проблем.
Сдавленное дыхание вырывается из лёгких. Я кидаю взгляд на Дэя в надежде, что парень тоже порадуется. Или хотя бы станет не таким зелёным.
– Значит, это была проверка? – Голос Дэя холоден, но нога вновь принимается стучать по полу. Быстрее, чем прежде.
– Своего рода. – Лонгвей равнодушно пожимает плечами. – Я ищу хороших уличных мальчишек. Посыльных, которым можно доверять, не так-то легко найти. Но ты сегодня показал себя. Как тебе предложение стать моим личным посыльным для более… тонкой работы? Плачу хорошо. И ты, и твой друг будете получать свою долю. Ему придётся сидеть здесь, пока ты ходишь на дело. В качестве страховки, сами понимаете.
Странно, почти жутко, что Лонгвей считает, будто оставлять в залог человека – хорошее решение в этом городе. Считает, что мы здесь способны доверять друг другу. Интересно, он так же поступает с другими парнями или смотрит своими острыми, как скальпель, чёрными глазами мне в самую душу, вычленяя главную слабость? Жажду защищать.
Я молчу. Первое правило обжигает икры. Мне хочется только одного – бежать. Дальше, как можно дальше от этого места, полного вонючего дыма, грязных денег и страха.
Резкий хлопок разрезает тишину – это схлестнулись длинные пальцы Лонгвея.
– Ещё вина! Больше света! – бросает он через плечо.
Я уже собираюсь отказать ему, когда в комнату входит женщина. Нет. Не женщина. Девушка в женских одеждах. Лицо её густо покрыто макияжем, как у той девушки в переулке. От одного её вида – узкое красное платье, поднос, идеально лежащий в руках – горло сдавливает, не позволяя ответить. Я вспоминаю, зачем пришла сюда.
Эта девушка. Я знаю её. Она из нашей провинции. С фермы в четырёх ли к западу от нашей. Её звали… зовут Инь Ю. Помню, что видела её в фургоне, который увёз Мэй Йи. Их забрали в один день.
– Любишь девочек? – смеётся Лонгвей, когда его бокал вновь наполняется вином. Пахнет отвратительно. Алкоголем и сочными спелыми сливами. – У меня здесь их много. Если, конечно, готов платить.
Я качаю головой. Девушка – Инь Ю – уходит. Шёлковое платье вспыхивает алым, прежде чем она вновь растворяется в тени.
Если Инь Ю здесь, возможно, и Мэй Йи тоже? Крошечная зацепка. Даже не зацепка вовсе. Но сейчас это всё, что у меня есть.
Нужно принять предложение Лонгвея. Продолжить поиски.
– Да, – говорю я, разжимая пересохшие губы, понимая, что не смогу забрать слово обратно. – Я буду вашим посыльным, если Дэй согласен.
Если он готов каждый раз рисковать жизнью, пока я выбираюсь на дело. Готов довериться мне.
– Я согласен.
Оказывается, он готов.
Лонгвей даже не улыбается. Он делает большой глоток вина. Часть жидкости проливается ему на руку. Капли его, тёмно красные потёки, напоминают мне о крови торговца нефритом.
– Возвращайтесь завтра на закате. Для вас есть другая работа. Плату мои люди отдадут вам на выходе, – продолжает он, делая взмах свободной рукой. Знак, что нам пора уходить.
Мы идём за человеком Лонгвея к выходу, где он передаёт нам оранжевый конверт, плотно напиханный деньгами. Мы минуем коридор с множеством запертых дверей. И я не могу избавиться от мысли: вдруг сестра сейчас за одной из них? Ждёт.
МЭЙ ЙИ
В моей комнате есть окно. Странный проём, единственный во всём здании. Участок из шести шлакоблочных кирпичей, явно забытых строителями, закрытый стеклом и кусками металлических прутьев. Оно прячется за яркой алой занавеской, закрывающей мне вид наружу. Впрочем, там и смотреть не на что. За окном даже не переулок – просто проём между двумя зданиями, в который забираются только уличные мальчишки и кошки. Призрачный свет горящих на улице фонарей здесь почти неразличим… его хватает только чтобы разглядеть сваленный в кучи мусор.
Отвратительный вид – серость и гниль. Не понимаю, почему Синь так его любила. По утрам, когда у нас ещё не было клиентов, она приходила, садилась ко мне на кровать, отодвигала занавеску и подолгу смотрела через решётку. И взгляд её был такой остекленевший, что я каждый раз задавалась вопросом: действительно ли Синь видит картину за окном.
После двух дней одиночества, когда стены начинают давить, лишая воздуха, я отодвигаю занавеску и выглядываю в окно. На заплесневелые шлакоблочные стены, смятые обёртки и осколки бутылок из-под спиртного. Я окидываю взглядом эту картину и пытаюсь увидеть в ней то, что видела Синь.
За стеклом что-то движется. Я почти ничего не могу разглядеть, только отражение решётки да моего собственного лица. Может, просто показалось?
Но тут стекло дребезжит. Раскрытая ладонь, белая и пугающая, поглощает пространство, где только что было моё лицо.
Сердце моё грохочет не хуже стекла. Я моргаю, снова и снова, но рука никуда не исчезает. Вот она – пять пальцев и узор на ладони, как паутина. Линии глубокие и запутанные, с лёгким налётом грязи.
Я как раз раздумываю, что же делать – стоит ли просто задёрнуть занавеску или звать Маму-сан, – когда раздаётся голос, слишком глубокий, чтобы тонкое стекло стало ему преградой.
– Привет.
Облизываю губы, пытаясь придумать, что сказать в ответ:
– Кто… кто ты?
Рука исчезает, и окно вновь затягивает тьма. А потом появляется лицо. Поначалу это лишь тонкие линии, скопления света и тени, сплетающиеся, закручивающиеся в силуэт человека за окном. Но вскоре глаза мои привыкают к тусклому отсвету фонарей.
Парень за окном молод. Я вижу, как сильны его руки, даже под тёплой кофтой с капюшоном. На месте живота нет заметной выпуклости. Он выглядит, как подобает настоящему мужчине: активным и собранным. Не разжиревший от сладостей, не разморённый опиумным дымом.
А его глаза… ясные, как небо над горами. Они пристально смотрят на меня, заглядывая внутрь.
– Ты… ты одна из девочек Лонгвея, – наконец, заявляет он.
Я киваю. Знаю, что парень видит меня. В комнате горит столько бумажных фонариков, что не увидеть просто невозможно.
Он молчит. Не отводит пронзительного взгляда, от которого в животе рождается неизвестный мне ранее трепет.
Я не знаю, что сказать или спросить. Голова пуста. Я слышу только, как течёт вода, звонкое кап-кап-кап, означающее, что сверху, с небес, льёт дождь.
Не стоило вообще ничего спрашивать. Если бы я была хорошей девочкой – примерной девочкой, – если бы знала, как будет лучше, я бы задёрнула занавеску. Навсегда бы забыла о парне за окном, отвернулась и смотрела бы на фальшивые звёзды. Ждала бы, когда придёт посол с новым букетом цветов.
Но этот дождь. Грязь. Его глаза. Трепет в животе. Ощущения такие старые, забытые и одновременно новые. Они удерживают меня у окна, заставляют обхватить пальцами решётку.
– Как твоё имя? – наконец, спрашивает парень.
Моё имя. Мэй Йи. Его выбрала мама. Помню, как она рассказывала мне об этом. Она стояла на улице, и прохладный вечерний ветерок играл с её волосами. Лицо мамы было обращено к заходящему солнцу, залито золотом. Было странно видеть её в таком ярком свете. В доме, на кухне, где мама проводила большую часть времени, всегда царила полутьма.
Мы стояли под навесом желтеющих листьев дерева гинкго, похожих на маленькие веера, и смотрели, как горы погружаются в лиловые сумерки, становясь резкими, словно хребет спящего дракона.
– Это так красиво, – сказала мама, – совсем как ты.
Я почувствовала, как щёки мои запылали, становясь цвета слегка недоспелых слив.
– Я знала, что ты вырастешь настоящей красавицей, ещё когда впервые взяла тебя на руки. – Голос мамы дрогнул, будто она была готова расплакаться. – Ты подарила мне новую и яркую жизнь. Поэтому я выбрала тебе это имя. Мэй Йи.
Мэй Йи. Живительная красота.
Мне не хочется называть парню своё имя. Слишком многие уже украли его, использовали совсем не так, как должны. Невозможно понять, как на самом деле хрупко твоё имя, пока оно не становится оружием, не срывается с губ проклятием.
– А твоё? – спрашиваю я через стекло.
Он не обращает на мой вопрос внимания.
– Каково тебе там, внутри?
Я оглядываюсь на комнату. Ничего нового. Эту же обстановку я вижу день изо дня. Кровать. Умывальник и оловянный ночной горшок. Алая драпировка на стенах и бумажные фонарики. Книжная полка со статуэткой золотого кота. Радужный ряд шёлковых платьев. Увядающие фиолетовые цветы. Поникшие лепестки, засохшие листья – единственное, что когда-либо меняется здесь.
Даже когда дверь не заперта, мне некуда пойти. Лишь наш коридор и комнаты других девочек. Иногда я выхожу в главный зал, если посол желает поддерживать беседу во время курения. Чаще всего он не желает.
Мой маленький мир.
– А каково тебе снаружи? – отвечаю вопросом на вопрос.
Кажется, будто нам друг от друга нужны только ответы.
– Холодно. Мокро, – говорит парень.
Капли дождя подобно хрустальным божьим коровкам собираются на кончике его носа. Я вдруг понимаю, что не могу оторвать взгляда, смотрю, как они блестят и переливаются в тусклом уличном свете. Не помню, когда в последний раз ощущала капли дождя на коже.
– Твоя очередь. – Парень кивает, и капли срываются с носа, мерцающие вспышки серебряного света. Словно падающие звёзды.
– Тепло. Дымно.
– А ещё?
– Твоя очередь, – напоминаю я.
– Что ты хочешь знать?
А что я хочу знать? Почему я вообще здесь, сижу, отчаянно прижимаясь лицом к решётке? Почему пытаю себя вкусом жизни, к которой никогда больше не вернусь? Лучше отстраниться, отпустить занавеску.
Но этот парень… на меня никто ещё так не смотрел. От его взгляда щёки мои вновь становятся цвета почти спелых слив. То, что раньше было лёгким трепетом в животе, превращается в настоящий пожар.
Что я хочу знать? Чего бы хотелось Синь? Свобода. Жизнь без стен. Я вспоминаю Цзин Линь, высовывающуюся из окна, как она жаждала, так сильно жаждала познать тайны звёзд. Наблюдала, собирая их и сохраняя для себя. Сейчас я прислоняюсь к окну, ощущая такой же порыв, ту же жажду и тяжёлые грозовые тучи в груди.
– Что-нибудь, – отвечаю я парню. – Всё.
– Много… – Он хмурится и скрещивает руки на груди. На мгновение мне становится страшно, что наша игра окончена. Что сейчас он исчезнет в переулке под песню осколков стекла и пустых жестянок. – Может, устроим обмен?
– Обмен?
– Ага. Меняю свою информацию на твою.
– На мою?
– На данные о борделе. Ты… видишься с ними? С Лонгвеем и остальными членами Братства?
– Иногда.
Во рту сухо, как в пустыне – так же было, когда Жнецы заткнули мне рот хлопковым платком, увозя нас в город в кромешной тьме фургона. То, что начиналось, как простая игра, становится опасным. Рассказывать о Братстве, делиться тем, что мне известно… это может плохо кончиться.
– Никогда не покупай креветки в ларьке господина Лау. Они у него тухлые. Верный способ отравиться. В последний раз, когда я купил у него креветки, я не мог ничего в себя впихнуть ещё дня три.
– Ч-что? – Язык всё ещё плохо шевелится от сухости, будто его завязали в узел.
– Наш обмен. Не забыла? – напоминает мне парень. – Ты отвечаешь, я отвечаю.
– Ох…
Что-нибудь. Всё. Тухлые креветки от господина Лау. Не то, чего я ожидала, но хоть что-то. Не знала, что по-соседству вообще есть ларёк с креветками.
– Они проводят встречи здесь, да?
Вопрос парня так быстр и настойчив, что мне сразу не верится, будто он случайно появился в моём окне. Все наши слова, все секунды молчания вели к этому: парню что-то здесь нужно. Но сам он не может это достать.
И мне интересно, что именно ему нужно. Чего он может так отчаянно желать в этом мире опиумного дыма и замков? В глазах парня блеск, который напоминает мне об огне Синь. Но как она смотрела наружу, он заглядывает внутрь.
Раздаётся тихий звон металла о металл. За спиной. Я едва успеваю сложить два плюс два. Задёргиваю штору и ныряю в кровать.
Цветы – первое, что я вижу. Дюжина белых хризантем врывается в дверь, а следом за ними входит посол. Он крупный мужчина, и от шагов его сотрясается вся комната. Когда он скидывает пальто, я ощущаю аромат дождя, но не вижу ни единой капли. Должно быть, он был под зонтом.
Пульс мой бешено бьётся, когда посол подходит к кровати. В руках его что-то есть: блестящая золотистая коробка, перевязанная лентой. Он кладёт её мне на колени.
– Я принёс тебе шоколад. – Его голос спокоен. Размерен. Само его звучание напоминает, насколько взволнована я сама.
Я улыбаюсь и благодарю его. Медленно развязываю ленту. Но думать могу только об окне за спиной. Интересно, парень ещё там, ждёт? Меня не покидает жар его взгляда, и я молю богов, чтобы щёки не пылали.
В коробке нет ни одной одинаковой конфеты – все они странной незнакомой мне формы, не привычные круги или квадраты.
– Ракушки, – поясняет посол, замечая моё замешательство. – Из них достают моллюсков и устриц.
– Ракушки. – Я обвожу пальцем край одной из них. – С моря?
– Да.
Вэнь Кей любила рассказывать о море. Могла говорить о нём часами. О приливах и отливах, зависящих от размера луны. О том, как оно рычит в ветреные дни, словно разъярённая кошка. Как воды его горят огнём в лучах рассвета. Мне никак не удавалось представить, что в мире есть столько воды. Синь рассказывала, что там, на дне, есть даже горы – она узнала это в школе. Мы её не верили.
– Вы были у моря?
– Много раз, – улыбается он. – Я вырос на острове и везде мог попасть только по воде.
А я понимаю, что ни за что не смогу представить столько воды в одном месте, пока не увижу собственными глазами.
– Может быть, когда-нибудь вы возьмёте меня с собой к морю?
Улыбка исчезает с губ посла.
– Это не лучшая идея.
Обычно я не настаиваю – я скромна и сдержана, как он любит, следую нашим негласным правилам, – но после встречи у окна сердце переполнено чувствами и колотится, как безумное.
– Почему?
– Ты моя принцесса. А здесь твоя башня из слоновой кости. Тебя необходимо защищать. Люди снаружи… они не поймут нас. Будет лучше, если ты останешься здесь.
Но стены борделя сложены из шлакоблока. Не из слоновой кости.
Я тоже не уверена, что понимаю нас.
Но я не настолько храбра, чтобы сказать об этом послу.
Мы начинаем наш ритуал. Наш танец. К концу его щёки мои горят. На этот раз вместо того чтобы рассматривать звёзды, я смотрю на окно, на алую занавеску. Думаю о ночи за ней. О пристальном взгляде тёмных глаз парня.
Может быть, не мусор и шлакоблок соседних стен так притягивали Синь, а возможности? Знание, что вселенная состоит не только из опиумных паров и мерзких потных мужчин. Снаружи есть настоящий мир, с ларьками с креветками и тайнами звёзд. Место, где идёт дождь, где есть симпатичные парни с грязными ладонями. Место, где море тянется до самого горизонта.
15 дней
ДЭЙ
Отыскать окно было сложно, даже когда я узнал, что оно здесь есть. Пришлось добрых полчаса кружить вокруг борделя, избегая струй дождевой воды, льющих из труб, и чужих взглядов, прежде чем я заметил алое пятно в узком переулке. Но если найти окно было сложно, столкнуться с тем, что ждало меня за ним, оказалось ещё сложнее.
Я не был готов к девушке.
Город Тьмы. Так жители Сенг Нгои называют это место, видя его из окон пентхаусов и высотных офисов. Чёрное пятно преступности и трущоб в их сияющем городе. Но, по-моему, его лучше было бы назвать Город Боли.
Страдания здесь повсюду. Прячутся на заводах и ткацких фабриках, где работники каждый божий день по четырнадцать часов горбатятся над станками. Пронзают ряды сидящих на игле проституток и исполосованных шрамами юнцов. Шныряют у столов, где пьяные мужики швыряются друг в друга деньгами и матерятся из-за ставок.
Обычно мне на всех наплевать, я могу отвернуться, пройти мимо.
Не в этот раз.
Не знаю даже, кого я ожидал увидеть в комнате. Да, проститутку. Но девушка за стеклом оказалась на капли не похожа на других уличных девиц Хак Нам – на проституток с налитыми кровью глазами, которые торчат в дверях борделей, пытаясь завлечь клиентов обнажёнными плечами и тяжёлыми веками. Глаза её не наливались кровью, они были полны. Полны и в то же время пусты. Когда девушка смотрела на меня, она казалась одновременно юной и взрослой.
Тоскливые, жаждущие, голодные… Её глаза. В них читалось, что решётки на окне – именно то, что они и являются. Клетка. Жажда девушки прорвалась через прутья и впилась мне в грудь когтями, и я лепетал что-то об отравлении и тухлых креветках. А ладони потели, как у влюблённого семиклашки.
Я смотрел на девушку и видел в ней себя. Призрака Дэя, отражённого в стекле, разбитого на кусочки, удерживаемого металлическими прутьями решётки. Пойманную душу, мечтающую вырваться наружу.
Помимо тоски в глазах я вижу её красоту. Понятно, почему Осаму помешался на ней. Чёрные волосы девушки заплетены в косу, перекинутую через плечо, – словно ночь на её звёздно-белой коже. Именно о такой девушке мы с братом шептались бы, поедая рисовые чипсы, пока горничная ругалась бы на нас, заставляя делать домашнее задание. Именно такую девушку я мог бы пригласить в кино и штурмовал бы игровые автоматы только потому, что ей захотелось игрушку.
Но в Хак Наме нет кино и миленьких пластиковых котят с качающимися головами. А я не собираюсь звать девушку на свидание. Я попрошу её шпионить за Братством. Отыскать то, что мне не под силу.
Голод утоляет голод.
Справится ли она? Этот вопрос я задаю себе, засовывая руки во влажные карманы и петляя по проклятым улицам Хак Нама.
Не знаю. Я затеваю огромную авантюру. Если и так дерьмовая ситуация станет ещё хуже, у меня всегда есть запасной путь в бордель. Пока Цзин готов быть посыльным. Возможно, удастся получить от девушки всю ключевую информацию и сбежать в самый последний момент. Настоящее самоубийство, даже в лучшем случае.
Мой план Б. Жаль, нет плана В.
В большинстве магазинчиков темно, лишь в некоторых горит свет – их владельцы порно трудятся. Часы на дельней стене пельменной уверяют, что сейчас без десяти четыре. Раннее утро. Если не поспешу, пропущу встречу у Старых южных ворот, где в ответ на очередной отчёт мне суровым голосом напомнят, что время уходит.
Перехожу на бег. Шнурки капюшона бьют по груди, пока я мчусь через город, лавируя среди спящих бродяг, скрюченных и закутанных в тонкие одеяла.
Старые южные ворота – самые первые и крупные ворота в Город-крепость Хак Нам. В дневное время они похожи на вход в улей, впуская и выпуская сотни людей. Почтальоны таскают сумки с конвертами. Торговцы несут связки фруктов на себе или везут их в тележках. Некоторые даже на голове удерживают коробки. Но в часы между полуночью и рассветом здесь пусто и тихо, открытый зев во внешний мир.
Мой связной уже здесь. Стоит, прислонившись к воротам, – одной ногой в Сенг Нгои, другой – в Хак Нам. Кончик сигареты ярко пылает во тьме, освещает лицо связного, будто плавильный горн. Заметив меня, он откидывает окурок на землю и тушит его ботинком.
По бокам от ворот высятся пушки. Пережиток давних дней, когда Хак Нам был настоящей крепостью, а не логовом дракона. Когда правительство ещё не бросило его гнить и разлагаться. Пушки так сильно покрыты ржавчиной, что похожи на огромные мокрые валуны. Я приближаюсь к ним и останавливаюсь. Связной тоже не подходит.
– Ты опоздал, – говорит Цэнг, когда я бочком подхожу к дальней пушке. Последний дым выкуренной сигареты вырывается у него из ноздрей.
– Я работал.
Дождь ещё капает, поливая улицы Сенг Нгои. Потоки воды прорываются сквозь Старые южные ворота, облизывая подошвы ботинок. Я натягиваю капюшон на голову.
Связной не взял с собой зонт. Он весь промок, но будто не замечает этого.
– Как прошла вылазка? Удалось что-нибудь увидеть?
– Не особо. Лонгвей держит меня на коротком поводке.
– Так значит, его ты не видел? – спрашивает Цэнг.
Я стискиваю зубы. Мне хватает давления и без этих язвительных вопросов.
– О да, конечно. Сразу после массажа ступней Лонгвей сам вручил его мне. Торжественно, на блюдечке.
– Хватит паясничать, Дэй, – рычит он. – Многое поставлено на кон. Жизни. Карьеры.
Без огонька сигареты по лицу Цэнга сложно что-то прочесть. Меня это не радует.
– Сомневаюсь, что Лонгвей позволит мне спокойно разгуливать по борделю. Если хотите знать планировку, спросите посла Осаму. Чёрт, да если нужно, вы сами спокойно можете туда сходить и снять девочку.
– Чем занимается здесь посол – не наше дело. Ты сейчас не в том положении, чтобы пятнать его честь. – Связной достаёт из кармана пальто блестящий портсигар. – Говоришь, не можешь выполнить задание?
– Нет, – быстро отвечаю я. – Я нашёл другой способ. Девушку. В борделе.
– Одну из шлюх?
Шлюха. Раньше это слово никогда меня не смущало. Но почему-то сегодня пальцы дёргаются, нервно отстукивая ругательства азбукой Морзе.
– Да. Одна из девочек Лонгвея.
Связной хмурится и зажимает зубами сигарету. Свободной рукой он достаёт зажигалку.
– Что ты ей сказал?
– Ничего. Ей известно, что мне необходима информация о Братстве, но не почему и какая именно, – отвечаю я.
– И ты правда думаешь, что сумеешь её разговорить? Это чертовски рискованно. – Ему приходится трижды щёлкнуть зажигалкой, чтобы пламя переметнулось на кончик сигареты.
– Здесь в принципе рискованно, – язвлю я в ответ.
– Ладно. Своей же задницей рискуешь, – говорит он. Будто бы я сам не знаю. Будто не думаю об этом каждую свободную минуту. – Проверь шлюху. Спроси что-нибудь простое, чтобы убедиться, можно ли с ней иметь дело. Что-нибудь нам уже известное, чтобы понять, не выдумывает ли она.
– Я именно это и собираюсь сделать. – Ненавижу, когда он разговаривает со мной, как с идиотом. Будто это не я учился в самых лучших и дорогих школах Сенг Нгои. – Но ей нужен стимул.
Неподалёку от нас по улице Сенг Нгои, пыхтя, проезжает автобус. Мы с Цэнгом застываем, наблюдая, как его большие освещённые окна проносятся мимо. Лица единственных пассажиров – взъерошенного студента и иностранного туриста с огромным рюкзаком – прислонены к стеклу. Ловят хоть несколько драгоценных минут сна с открытым ртом.
Цэнг ждёт, пока автобус свернёт за угол, и только тогда продолжает:
– Например?
– Вытащить её оттуда. В целости и сохранности.
– Этого я гарантировать не могу. Логвейские шлюхи будут наименьшей из наших проблем, когда всё дерьмо вылезет наружу. Я уже перешёл все границы с обещанием тебе…
– И что мне сказать девушке?
– Что угодно, – смеётся связной. Сигарета вздрагивает, испуская дым и роняя пепел в лужу у его ног. – Всё, что поможет её разговорить.
– Хотите, чтобы я лгал? – Теперь дрожит уже вся рука, приходится сжать пальцы в кулак, чтобы унять её.
– Что? Совесть проснулась? – усмехается Цэнг. – У тебя…
Опускаю взгляд на буйную реку под ногами, поток грязи и мусора. Полусгнившая апельсиновая кожура бодро проносится мимо моего ботинка следом за субстанцией, чертовски напоминающей человеческие отходы.
Всего лишь ещё один шаг. Мой билет отсюда.
Соврать ей не должно быть сложно. Ведь последние два года своей жизни я только и делаю, что лгу. Не должно… но я вспоминаю пылающие щёки девушки и напряжение в её голосе. Внутри всё переворачивается, извивается, как крыса, которую держат за хвост.
– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает связной. – Пока я не ушёл.
Что-нибудь. Всё. Я думаю о голосах, которые звучали за окном девушки, за стеклом и красной тканью. Сразу после того, как она задёрнула занавеску. Голос девушки был похож на пение соловья, пойманного и посаженного в клетку. Одного из тех, которых владельцы держат на крышах. А Осаму звучал как эгоистичный ублюдок.
– Принесите ракушку, – прошу я связного. – Только хорошую.
– Издеваешься?
– Нет, правда. Мне нужна ракушка.
Мне нужно, чтобы девушка за решёткой поверила мне. Нужно дать ей то, чего нет у Осаму. Сделать так, чтобы внутренности мои перестали болезненно сжиматься.
– Что-нибудь ещё?
Качаю головой.
– Отлично. Завтра. В то же время. Будет тебе ракушка.
– Не забудьте. – Я даже не пытаюсь избавиться от рычащих ноток в голосе.
Связной ныряет под завесу дождя, в Сенг Нгои. Я смотрю, как он уходит, пока не остаётся только призрачный огонёк сигареты, мерцающий вдали. И даже когда он исчезает, я продолжаю смотреть, сохраняя в памяти вид своего старого города. Широкие ровные улицы. Целые стёкла дверей и окон. Разноцветные неоновые огни, рекламирующие всё: от танцев и напитков до ювелирных украшений и маникюра. Урны на каждом углу.
Стою и смотрю, пока тьма улиц не начинает прорастать в моей груди. Только тогда я отталкиваюсь от пушки и ныряю в мрачные туннели Хак Нама. Прочь от дома.
Лавочки постепенно начинают открываться, готовясь к рассветной суете. Запахи и звуки разносятся из их дверей, заставляя мой желудок урчать. Жареный рис, овощные ролы, все виды мяса, лапша со специями и чеснок. Торговцы обмениваются утренними приветствиями, ингредиентами, блюдами. Большинство из них кивает, когда я прохожу мимо, зазывая попробовать их еду.
– Похоже, сегодня утром тебе не помешает порция угря, Дэй-ло!
Я каждый раз едва заметно морщусь от этого прозвища, такого близкого к настоящему. Старший брат. Они не со зла называют меня так, но прозвище всё равно больно жалит. Всегда. Напоминает о том, чего больше нет.
– Питательно! – продолжает торговец. – Идеально для зимы!
– Какой угорь? – хмурится лавочник на другой стороне улицы, указывая на свою дымящуюся кастрюлю. – Тебе нужен суп из змеи, для силы и ловкости!
Третий торговец смеётся:
– На завтрак? О нет, Дэй-ло! Возьми рисовую кашу и чай. Они улучшают пищеварение!
Как бы каша ни улучшала пищеварение, сегодня утро булочек. Я понимаю это, стоит только ароматному дымку с запахом теста, свинины, сои, имбиря и мёда подобно горячему золоту разлиться в воздухе. Смотрю на господина Куна, достающего противень со свежими ча сиу бао из жаркого зева печи.
Он понимающе улыбается.
– Три?
– Сегодня шесть.
Обычно я завтракаю в одиночестве. Я всегда ем один. Но перед глазами встаёт Цзин, похожий на скелета в алом свете борделя. Пацану нужно лучше питаться, а мне – чтобы ему хватало сил быстро бегать, спасая меня от ножа Лонгвея. К тому же, стоит убедиться, не порвал ли Куэн на клочки его палатку.
Господин Кун снимает с противня шесть кругляшей из теста и закидывает из в бумажный пакет.
– Хорошего тебя дня, Дэй-ло.
Киваю, мечтая, чтобы его пожелание исполнилось. Но есть у меня ощущение, что Пятнадцатый день будет таким же, как и все остальные до него.
ЦЗИН ЛИНЬ
Струи дождя проникают в убежище. Я промокла и вся дрожу: пальцы, ноги, даже зубы стучат от холода. Скидываю одежду и пытаюсь не обращать внимания на ужасную дрожь. Только повязка по-прежнему плотно перетягивает грудь, удерживая нож. И оранжевый конверт с деньгами.
Чма воет, вцепляясь когтями мне в колени, когда я устраиваюсь поудобнее. От его тепла дрожь утихает. Я накидываю одеяло на плечи и смотрю, как дыхание моё превращается в воздухе в пар. В тишине тёмной ночи я не могу не думать о торговце нефритом. Было столько крови. Интересно, где он сейчас? Зашили ли ему рану от моего ножа? Или торговец истёк кровью прямо на рынке?
«Вариантов не было: либо мы, либо он, – говорю я себе. – Рана на руке взамен двух жизней. Честный обмен».
Мы. Как давно я не использовала это слово? Ни разу с тех пор, как Жнецы выдернули сестру с нашей бамбуковой циновки и увезли её, а я могла лишь смотреть и кричать. Слабая, двенадцатилетняя девочка против стольких мужчин. Я не могла им противостоять. Не могла остановить их.
С тех пор есть только я. Меня некому тормозить. Некому предавать. Мне некого защищать.
Но сейчас выбора нет. Если хочу и дальше искать сестру, нужно работать с Дэем. От мысли этой мне становится не по себе, но не всё так плохо. Приятно поговорить с кем-то, чей словарный запас чуть шире простого «мяу»…
…
В сознание меня возвращает звук шагов. На улице ещё темно, но тело словно одеревенело, а значит, я всё же спала. Удивляться нет времени – кто-то идёт.
– Цзин?
Сердце замедляется, переставая мчаться, как загнанный кролик. Это всего лишь Дэй. Снова.
– Чего тебе надо?
– Ты не переехал, – говорит он.
– Был слишком занят, – отвечаю я.
Но это не так, – понимаю я, как только слова срываются с губ. Просто я не боюсь Дэя.
– Я был почти уверен, что ты сбежишь отсюда.
В панике я вспоминаю, что не одета, и едва успеваю натянуть влажную одежду, когда в прорези палатки появляется голова Дэя.
– Мне не спалось. Добыл нам завтрак.
Сквозь вонь плесени, стоящую в палатке, прорезаются новые запахи. Чудесный аромат. Теста и сладкой свинины со специями. Рот наполняется слюной. Голод, всегда сидящий во мне, потягивается. Рычит.
Но зачем Дэю тратить кровно заработанные деньги на завтрак для меня? Я даже сама себе никогда не покупаю еду. Деньги, если они у меня есть, идут на брезент и ножи. Их сложней украсть.
– В чём подвох? – спрашиваю я.
– Никакого подвоха. – Взгляд Дэя опускается ниже, и я понимаю, что до сих пор не вытащила руку из-под туники, в любой момент готовая достать нож. На чистом инстинкте. Я убираю руку. Оставляю оружие под одеждой. – Считай это благодарностью за то, что спас мне жизнь у Лонгвея.
– Ты знал, что он ищет постоянного посыльного?
Смотрю, как Чма подкрадывается к Дэю. От запаха мяса он издаёт низкий протяжный вой.
– Нет. Лонгвей обставил всё так, будто это сделка на один раз. Я понятия не имел, что он нас проверяет. – Дэй просовывает в прорезь пакет с едой и помахивает им. Вой Чма становится громче, кот замахивается лапой на коричневый бумажный пакет: Мяуё-о-о-о. – Ну же, пойдём. Поедим булочек.
– Куда?
– Не можешь ты без вопросов. – Он закатывает глаза и вылезает из моей самодельной палатки. – Идём. Дождь уже закончился.
Мгновение я смотрю сквозь прорезь. В тёмный холод улицы. Тело до боли желает сна, желает вернуться под одеяло. Но булочек хочется сильней.
Я иду следом за Дэем в самый конец переулка, петляя среди углов и изгибов убогих лачуг. Мы поднимаемся всё выше и выше – вверх по ступеням, через переходы с облупившейся краской и пятнами плесени, по мостикам из бамбука, скреплённого проволокой. Я держусь от парня на расстоянии, готовая в любой момент выхватить нож. Он минует очередной узкий переход, и мы оказываемся у ржавой металлической лестницы. Поднимаю голову, и у меня перехватывает дыхание. Там, наверху… ничего нет. Лишь далёкое тёмное полотно неба. Если приглядеться, можно даже увидеть парочку звёзд. Они бледные и тонкие. Сломленные. Во всех созвездиях – как в настоящих, так и в выдуманных лично мной – не хватает какого-нибудь кусочка, вырванного сокрушительным присутствием города.
Поднимаюсь по лестнице вслед за Дэем. Когда я забираюсь наверх, парень уже успевает отойти довольно далеко, вихляя среди сушилок с вещами. Через лес антенн. Подойдя к краю, Дэй садится и свешивает вниз ноги, пакет стоит сбоку от него. Всего один толчок, сильный порыв ветра – и парень полетит навстречу верной смерти. Он либо невероятно храбр, либо совершенно безрассуден.
Не уверена, что именно.
– Иди сюда, садись, – зовёт он через плечо.
Я подхожу ближе. Огни Внешнего города ярко сияют, словно упавшие на землю звёзды, оставшиеся на улицах и проулках. Как те, на которые мы с Мэй Йи смотрели ночами. В некоторых небоскрёбах тоже до сих пор горят огни. Снова звёзды, они пытаются забраться наверх, домой. Вернуть созвездиям отсутствующие кусочки.
– Как же давно я их не видела, – говорю я, опускаясь рядом с парнем. Он тоже смотрит на звёзды.
Тишину разрезает шелест открываемого Дэем бумажного пакета. От легкого прикосновения к локтю я едва не подскакиваю. Но это всего лишь Чма трётся мордой о мой рукав. Не представляю, как он сюда забрался, но кот не в первый раз оказывается в совершено невероятных местах.
– Иногда я поднимаюсь сюда. Когда становится совсем тошно от того, что творится внизу. – Дэй достаёт булочку и подталкивает пакет ближе ко мне. Я и не против. – Мне порой нравится вспоминать, что над головой есть небо.
– Вон там моё любимое созвездие. – Я указываю на кучку более ярких звёзд, венчающих верхушку одного из небоскрёбов Сенг Нгои. – Оно напоминает мне серп.
Дэй вскидывает голову и щурится, в новом свете глядя на скопление звёзд.
– Своеобразное описание Кассиопеи.
– Что такое Касипея? – Слово ощущается на языке скользким угрём. Я точно в нём ошиблась.
– Кассиопея? Она была царицей. Давным-давно, в далёкой-далёкой стране. В легенда говорится, что она была удивительно красива, но очень горделива. Слишком. Она разозлила каких-то богинь и навечно застряла на небесах.
Я вновь смотрю на созвездие, пытаясь увидеть в нём прекрасную королеву. Но с неба на меня смотрит лишь серпообразный изгиб лезвия. Тяжёлые, мучительные часы под палящим солнцем. Может, Дэй всё выдумал?
Может. Но есть в его словах что-то такое, что заставляет меня поверить. Пожелать запомнить. Кассиопея. Я впитываю в себя это имя. Историю, которую скрывают звёзды.
– Откуда ты это знаешь?
– Я… неважно. – Парень тянется за булкой, а замечает Чма, прижавшегося к его боку. Он трётся и мурчит, умоляет взглядом: прошу, покорми меня. – Привет, кот.
– Его зовут Чма.
Я разламываю булочку. Из треснувшего теста сочится золотистая подливка. Горячим ручейком сбегает по моей руке. Мясная начинка ещё горячая, слишком горячая, чтобы не обжечься. Так что я вгрызаюсь в тесто.
– Чма… Где ты взял такое имя?
– Не у тебя одного аллергия. Он тоже часто чихает. – Я бросаю кусочек теста в сторону Чма. Он так плавно отлепляется от колена Дэя, как может только представитель семейства кошачьих: гордо и безумно достойно. – Ну, понимаешь? Чма-чма!
Взгляд у парня такой же испепеляющий, как у кота.
– Чма-чма? Не апчхи? Не ачху?
– Коты чихают не так, как люди!
– Ладно. – Дэй откусывает от булки, но даже с полным ртом заметно, что он ухмыляется. – Как скажешь.
– Клянусь, это звучит именно так, – бормочу я и кидаю на кота вопросительный взгляд. Чихать он явно не собирается. Вместо этого Чма обнюхивает крышу в поисках оставшихся крошек.
Едим мы быстро. Каждому достаётся по три булочки. Когда они заканчиваются, живот мой почти полон. Я похлопываю по нему ладонью, слизывая мясной сок с пальцев другой руки. Чма подкрадывается к пустому пакету. Осторожно забирается внутрь: голова, плечи, тело. Только машущий хвост торчит наружу.
Небо светлеет. Нет больше звёзд – лишь постепенно тающая темнота. Всё время, пока ели, мы молчали, я почти забыла, что Дэй сидит рядом. Что я не одна.
– Почему ты здесь? – Я подскакиваю от неожиданности, когда мой спутник внезапно начинает говорить. – Ты хороший воришка. Не говоря уже о том, что чертовски сообразительный. Ты бы мог неплохо промышлять в Сенг-Нгой. Почему остаёшься на территории Лонгвея?
Я никогда и никому не рассказывала о сестре. Даже Чма. Говорить о ней слишком больно.
– Я пока не готов уйти.
Честно, больше нечего ему сказать. Я не знаю ответа. Не знаю, где моя сестра. Не знаю, что буду делать, когда найду её. Куда мы пойдём? Что будем есть? Как жить?
– А ты? – спрашиваю я, заталкивая беспокойные вопросы в самый дальний и пыльный уголок сознания. – Почему здесь ты?
Дэй устремляет взгляд на Внешний город. Приближается рассвет. Мерцает яркими, чистыми цветами между башнями небоскрёбов: лиловым, как лепестки лотоса, серовато-розовым, как язык Чма, и голубым. Как же много голубого!
– Мне больше некуда пойти, – отвечает Дэй. Жажда, такая же, как в первую нашу встречу, вспыхивает в его глазах. Мерцает в свете солнца и городских огней. Тянется к небоскрёбам. К морю позади них.
– Ты выглядишь как человек, который не нуждается в деньгах. – Я смотрю на пакет, в который с головой зарылся Чма. Мясные булочки – недешёвое удовольствие. – Почему не переедешь?
– Всё не так просто.
В словах Дэя скрывается прошлое. Интересно, это как-то связано с его шрамом? С причиной, по которой он соглашается жертвовать жизнью, пока я работаю посыльным? Но невозможно будет спросить его об этом, не получив вопросов в ответ. А я не хочу, чтобы этот парень со шрамом и множеством тайн лез в мои воспоминания.
Не настолько я ему доверяю.
Где-то у нас над головами проносится самолёт, заглушая слова Дэя душераздирающим гудом. Горячий воздух струёй вырывается из его турбин. Треплет наши волосы. Бьёт в спины.
Дэй сидит так близко к краю. Слишком близко. Когда поток воздуха ударяет по нам, я вскидываю руку. Хватаюсь за край его толстовки. Движение, целиком состоящее из скорости и инстинктов. Так же неосознанно я всегда хватаюсь за нож.
Самолёт исчезает, а пальцы мои по-прежнему впиваются в мягкую ткань толстовки Дэя. Он всё так же сидит на краю, прочно и спокойно. Опускает взгляд на мою руку. Лицо теряет краски, становясь всё бледнее, бледнее, бледнее.
– Прости. – Я разжимаю пальцы. Привычно скрещиваю руки на груди. – Мне… мне показалось, что ты сейчас упадёшь. Просто пытался тебя удержать.
Дэй не отводит от меня взгляда. Так же, как в тот день, когда мы встретились у борделя Лонгвея. Он словно смотрит на меня, а видит что-то – кого-то – другого.
А потом моргает. И наваждение рассеивается.
– Обычному самолёту не скинуть меня с крыши, – уверяет парень. – Ты всегда такой заботливый?
Опускаю взгляд на свои обнажённые руки – слишком белые после двух лет без солнца. Кожу покрывают шрамы. Блестящие линии и круги. Истории, которые кулаки отца оставили по всему моему телу. Истории, которые он собирался рассказать и Мэй Йи. И маме. Я никогда этого не позволяла.
Я вспоминаю тот день, когда нашла Чма – маленького дрожащего котёнка, которого шайка беспризорников пинала, как футбольный мяч. Их было больше меня. Четверо на одну. Но мне было плевать.
Я никогда не могла сидеть, сложа руки, и просто смотреть. Не сдавалась без боя.
– Хорошее качество. – Дэю не нужен ответ. Руки его сейчас не в карманах, а крепко сжимают край крыши. Фаланги так напряжены, словно вот-вот сломаются. – Мой брат был таким.
– У тебя есть брат?
Он снова часто моргает. Словно только сейчас понял, что сказал мне. Случайно выдал секрет.
– Он… его больше нет.
Больше нет. Как и Мэй Йи.
Возможно, у нас с Дэем куда больше общего, чем я думала.
Солнце восходит быстро. Напоминает мне, что мир состоит не только из серого потрескавшегося бетона. Его оранжевое пламя облизывает здания. Охватывает мир огнём. Всё вокруг меня, всё, чего касаются солнечные лучи, прекрасно.
– Я всегда хотел брата. – Не знаю, почему вдруг говорю это. Может, виной всему булочки в животе? Или тепло солнца на коже? А возможно, я просто чувствую, что задолжала Дэю ответный секрет.
– Почему? – спрашивает он.
– Потому что тогда жизнь была бы совсем другой.
Мой нос не был бы смещён, сломан. Мама бы улыбалась, а поля процветали. Отец не продал бы Мэй Йи ради денег на выпивку. И у меня бы всё ещё была семья.
– Забавно, – говорит Дэй. – Иногда я желаю того же. Только наоборот.
Я не понимаю, что парень имеет в виду, пока он не продолжает:
– Порой… порой мне хочется, чтобы брата никогда не существовало. Потому что тогда жизнь была бы совсем другой.
Минуты мы оба молчим. Смотрим на жёлтый диск солнца. Мечтаем о другой жизни.
– Но всё наоборот. – Дэй сминает бумажный пакет в шар. Швыряет его далеко-далеко. – Всё наоборот. И мы делаем всё, что можем. Продолжаем бороться. Выживаем.
Я наблюдаю, как падает пакет. Вниз, вниз, вниз. Пока совсем не исчезает, поглощённый раскинувшимися внизу улицами.
ДЭЙ
Цзин ушёл – и кот вместе с ним. Исчез в лабиринте лестниц и переулков Хак Нама. Отправился отсыпаться в своё ветхое убежище.
Я впервые привёл кого-то сюда, в своё место для раздумий. Сюда я прихожу, когда совсем падаю духом. Сижу на самом краю Хак Нама и обвожу шрам на руке. Вновь и вновь.
Не делай этого, Дэй! Ты не такой. Ты хороший.
Последние слова брата плывут по ветру, заполняя пустое пространство, где недавно сидел Цзин. По небу проносится очередной «Боинг-747». Его след треплет мне волосы, бьёт по барабанным перепонкам. Только шум, только его я должен слышать: молекулы расщепляемого воздуха кричат, навсегда разлучаемые друг с другом.
Я всеми силами стараюсь от него сбежать – забыть всё, что было с нами, – но призрак брата преследует меня. Даже днём пробирается в мою жизнь в лице Цзина, в его движениях. Пацан даже в ночное небо смотрит с тем же блеском в глазах. Интересно, что бы Цзин сказал о медном телескопе моего брата или об атласе звёздных карт, который он зачитал до дыр, когда собирался стать космонавтом? Брат всегда засиживался допоздна, вырывался босиком на балкон в своей спальне и бормотал о новых изученных созвездиях, если я оказывался слишком близко. Я всегда притворялся, что мне совсем не интересно, но что-то в памяти оставалось. Кассиопея, например. И сожаление.
А когда пацан схватил меня за толстовку, не позволяя упасть… так же брат пытался остановить меня той ночью. Те же огромные глаза. Плотно сжатые пальцы.
Голос брата продолжает витать в воздухе, кружиться, тянуться ко мне, рвать когтями. Снова пытается меня остановить.
Не делай этого, Дэй!
– Выметайся из моей головы! – кричу я, стремясь избавиться от воспоминаний. Насколько же лучше, когда на меня накатывает амнезия и лишает всех чувств.
Вместо брата думаю о пацане. Какая-то часть меня жалеет, что я привёл сюда Цзина. Что купил ему завтрак. Начал заботиться. Чертовски рискованный план гораздо легче исполнить, если мои помощники – всего лишь шахматные фигуры. Гладкие обезличенные пешки. Не голодающий уличный мальчишка и запертая в клетке борделя девушка, чьи прекрасные глаза выворачивают меня наизнанку. Показывают меня самого.
Ты не такой.
Мёртвые почти не спят. Так же, как и я.
Зажмуриваюсь и ощущаю, как ветер швыряет мне в лицо истории, истории этих гниющих зданий. Я не вижу бездну у себя под ногами, не вижу небоскрёбы, пронзающие утреннее небо.
Ты хороший.
Как бы я хотел, чтобы брат оказался прав.
Но это не так. И теперь вместо того чтобы мечтать о невесомости и отпечатках сапог в лунной пыли, он покоится в шести футах[1] под землёй. Разбит вдребезги, ремонту не подлежит… как и всё, что попадается на моём пути.
14 дней
МЭЙ ЙИ
Со времени последнего визита посла моя жизнь словно замирает. Дверь по-прежнему заперта, а единственный человек, которого я вижу, это Инь Ю. Каждый день она приходит, чтобы прибраться у меня в комнате, забрать грязную одежду и повесить в шкаф новые шёлковые платья. Тайком она приносит и кое-что ещё: вышивку, вязкие рисовые батончики, сплетни от других девочек. Всё, что может хоть немного разбавить бесконечно тянущиеся часы.
– Сколько ещё? – спрашиваю я её. Неважно, из чего сделаны стены, из шлакоблока или слоновой кости, они всё равно давят на меня. – Мама-сан что-нибудь говорила?
Инь Ю косится на дверь. Ей нельзя со мной говорить.
– Не знаю. Синяк у неё на лице от удара хозяина ещё не зажил.
Синяк ещё не зажил. Сколько времени прошло с того дня? Несколько недель? Месяцев? Пара дней?
– Это не может длиться дольше, – говорю я, не подумав.
Инь Ю подходит ещё ближе в моей кровати, делая вид, что поправляет простыни и взбивает декоративные подушки.
– Я несколько раз была в комнате Синь. Всё плохо, Мэй Йи. Очень плохо. Ей продолжают колоть наркотик…
На последнем предложении голос её срывается. Я слышу в нем готовые вырваться слёзы.
Когда Инь Ю уходит, я отодвигаю занавеску и выглядываю в окно. На улице темно. Всегда темно. Я сижу и смотрю на своё отражение, разрезанное решёткой, пока всё перед глазами не начинает расплываться.
Парень больше не приходил. Первый день тишины я пыталась понять, почему он не вернулся сюда, к окну. Его могли ранить. Он мог забыть обо мне.
Я сама тоже пытаюсь забыть парня. Но его лицо всё ещё здесь, отпечатывается на закрытых веках, такое же отчётливое и ясное, как той ночью. Его взгляд проникает в самую душу, разжигает огонь в моей груди. Он так разительно отличается от взгляда посла, как вино и вода. Я пьянею от одних только мыслей.
Но мне прекрасно известно, к чему приводит опьянение. Я стирала кровь Цзин Линь после бессмысленных нападок отца. Видела, как засыхали потёки на коже Синь после пьянящего глотка свободы.
Если я хочу лучшей жизни, стоит забыть о вине.
Тук-тук.
Я лежу, окутанная одеялом и ночью, когда окно принимается дрожать. Шептать на хрупком языке стекла:
Тук-тук. Тук-тук.
Я долго пыталась заснуть. Голову затягивает туман, заполняют наполовину сотканные сны, в которых я заплетаю в косы прекрасные длинные волосы Цзин Линь. Сначала я не могу понять, настоящий ли этот стук или я так отчаянно желала этого, что призраки заполоняют серое вещество моего мозга.
Но отодвинув алую ткань, я встречаюсь с горящими тёмными глазами.
– Вот и ты, – говорит парень.
Едва не вздрагиваю, когда утыкаюсь носом в металлические прутья. Я даже не представляла, насколько близко подвинулась к окну.
– Я думала, ты не вернёшься.
– Я был… кое-чем занят, – кривится он.
– Выглядишь усталым.
Не знаю, почему вдруг говорю это. Но я не лгу. Под глазами его, от ресниц до высоких скул, залегла тень. Послу я бы ни за что не рискнула так сказать. Возможно, всё дело в безопасности, в преграде из металла и стекла между нами? Или в жаре углей в моей груди?
– Ты же больше не ел креветки господина Лау, правда?
Парень моргает, словно, хлопая ресницами, на самом деле перетасовывает мои слова, придавая им форму, которую сможет понять усталый мозг.
– Нет. Никаких креветок. – Губы его растягиваются в пародии на улыбку, прежде чем парень продолжает: – Я плохо сплю. Прошлое слишком быстро настигает меня. У меня не было хорошего крепкого сна уже два года.
– А я здесь только этим и могу заниматься.
Иногда я сплю так долго, что просыпаюсь уставшей. Но спать целыми днями лучше, чем наблюдать за дверью. Ждать.
– Жаль, что нельзя обменяться и этим. Лонгвей не балует вас свободой, да?
Лонгвей. При звуке имени мастера меня перетряхивает, как при первом рывке запряжённой волами телеги. Оно напоминает, что парень пришёл сюда не ради того, чтобы просто поболтать со мной. Не ради того, чтобы смотреть из-за решётки своими ясными тёмными глазами и разжигать пламя в моей груди. Ему что-то нужно.
– В прошлый раз ты спрашивал меня о Братстве. Почему? – Я думала об этом так же часто, как и о парне. Но сколько бы ни размышляла, не могла даже придумать, чего он хочет. И почему.
Он молчит, взвешивая мой вопрос, будто бесценные специи, отсеивая и выбирая кусочки, на которые ответит. Я изо всех сил стараюсь предугадать его мысли, не отвлекаться на изгиб этих тёмных ресниц. Они идеально ловят капли дождя.
– Я принёс тебе кое-что, – наконец, говорит он. – Снаружи.
Парень так быстро поднимает руку, что я неосознанно отшатываюсь от окна. Но то, что сначала показалось мне кулаком, на самом деле раскрытая ладонь с прямыми пальцами. А на ней – ракушка в идеальных разводах кремового и песочного цвета. Закрученная в такую же спираль, как одна из шоколадных конфет. В его руках она выглядит такой особенной – одновременно твёрдой и хрупкой.
– Я быстро ушёл, – выпаливает парень, – но успел ещё услышать, что тебе нравятся ракушки.
Посол не скупился на подарки: шёлковые шарфы, искусные сладости ручной работы, украшения, сияющие подобно кошачьим глазам. Роскошное, экстравагантное. Многие вещи стоили больше, чем отец зарабатывал за год. Но ни от одного из подарков в горле не вставал ком, как от этой простенькой ракушки.
– Она…
Я замолкаю, едва успев заговорить. Есть столько разных слов, которыми можно заполнить тишину: прекрасна, совершенна, идеальна. Их много, как желаний в моей душе. Я никогда не могла выбрать что-то одно.
Парень не торопит меня. Он разворачивает ладонь и кладёт ракушку на откос окна, бережно, словно пташку.
– Она называется наутилус.
Наутилус. Забавное слово. Я хочу сказать его вслух, насладиться им, но в горле всё ещё стоит тугой ком.
– Я спрашивал о Братстве, потому что у них есть кое-что мне нужное. Думаю, твоя информация поможет заполучить это.
Я перевожу взгляд с ракушки на парня.
– Что именно?
– Полагаю… нам обоим будет лучше, если я сохраню это в тайне.
И снова голос в моей голове – голос разумной, послушной Мэй Йи – советует отстраниться. Отпустить алую ткань. Ждать, всегда ждать и действовать осторожно. Но окно манит, словно магнит. Я не могу отвести взгляд от ракушки, от пальцев парня, всё ещё обнимающих её бока. Дождь закончился, но под ногтями его остались следы грязи.
Страх мой силён, но любопытство ещё сильнее.
– Что ты хочешь узнать?
– Многое. Но начнём мы с простого. С имён.
То, что раньше казалось таким лёгким и воздушным, теперь давит мне на грудь. Информация, которую я действительно должна найти…
– Чьих имён?
– Главарей Лонгвея. Верхушки Братства. Мне нужно узнать их имена, – объясняет парень.
Даже не будучи заперта за этой дверью я редко видела членов Братства. Меня не допускали на собрания, дважды в неделю проводимые среди главарей, где обсуждались важные вопросы и текло рекой сливовое вино.
Но если я расскажу своему гостю, что ничего не знаю, он тут же исчезнет в грязном переулке. Я никогда больше его не увижу. И может быть, он даже заберёт ракушку.
Внутри меня всё разделилось надвое: пламя и страх. Я играю с огнём – пальцы покалывает от холода за стеклом.
Имена. Парню нужны имена. Всего лишь слоги, связанные вместе подобно пучкам травы, сушащимся на балках. Набор звуков, выделяющий человека из толпы. Но почему-то кажется, что в просьбе его заключено нечто большее. Нечто опасное.
– Зачем мне тебе помогать? – стараюсь, чтобы голос звучал решительно, как у моей маленькой сестрёнки, когда она нос к носу сталкивалась с хулиганами.
Но этот парень не хулиган. Он вновь взвешивает в мыслях мой вопрос, пальцы его крепче сжимаются вокруг витков ракушки.
– Я могу вытащить тебя отсюда. – Слова его прорываются сквозь стекло, впиваются в кожу, будто пророчество старого мудреца. Манящее и желанное, но невыполнимое. Отсюда. На свободу. К звёздам и дождю. На настоящую землю. Прочь от этих стен.
Спасенья нет. Спасенья нет. Спасенья нет.
Или есть?
Сейчас, когда я смотрю на ракушку, всё кажется возможным.
– Собрания проводятся дважды в неделю. Каждые три или четыре дня, – говорю я. Насчёт дней я не уверена. Они сливаются вместе, поскольку мы здесь всегда работаем. – Главарей примерно десять.
– А имена?
– Не знаю. Если я соглашусь всё тебе рассказать, потребуется время, чтобы попасть на собрание.
Его лицо – недовольная гримаса. Но даже сейчас парень красив.
– У меня мало времени. Даю тебе четыре дня.
Четыре. Мой гость говорит это число с таким выражением, словно ему отрывают ноготь. Я чувствую себя также, но по иной причине. Четыре дня. Это ничто. Иногда Мама-сан месяцами держит нас взаперти. Любое обещание, которое я дам, может оказаться невыполнимым. И к лучшему. Их нашёптывает мне волнение, мечты о наутилусе.
– Я… постараюсь…
– Надеюсь на это, – отвечает мой гость и отпускает ракушку.
Она едва умещается на узкой полоске бетона, но парень положил её ровно, крепко. Ракушка останется здесь, всего в дюйме от стекла. Если бы окно было разбито, я могла бы дотянуться и потрогать её.
– Если показываться небезопасно, я положу цветок на окно.
– Я обязательно вернусь.
– Постой… – выкрикиваю я, но парень и не собирается уходить. Он здесь, прямо за стеклом, близко-близко. – Я рассказала тебе, когда проходят собрания. Расскажи и ты мне что-нибудь. Пожалуйста.
Взгляд парня опускается к ракушке, как бы напоминая, что он больше ничего мне не должен. Но его слова… мой гость не может знать, как я цепляюсь за них, сколько часов провела, представляя, как господин Лау склоняется над ведром протухших креветок. Чистит их умелыми мозолистыми руками.
Мне нужно больше.
– Вчера я встречал рассвет, – говорит парень. – Бессонница преследует меня уже два года, но вчера я впервые подумал о том, чтобы подняться повыше и посмотреть на рассвет.
– Как это было? – В голосе моём напряжение – я жадна до цвета и света, до всего, чего нет в борделе. До всего, что видит этот парень.
Но он не говорит о том, как розовые лучи рассвета разливаются по светлеющему небу. Или как облака разгораются неоновым светом, слепя глаза.
– Прекрасно, – вместо этого говорит парень, голос его туманен. – Грустно. Мне захотелось оказаться в другом месте. Стать кем-то другим.
Я жду продолжения, но парень молчит. Он рассказал всё, что мог.
– Думаю, каждый этого хочет, – отвечаю ему. Я точно хочу.
Он по-прежнему смотрит на ракушку, уголки губ опущены. А я всего лишь хочу, чтобы он улыбнулся. Чтобы годы, напряжение и нервные бессонные ночи, которые парень копит в себе, рассыпались в прах.
– Я рада, что ты здесь, – признаюсь я. – Что ты – это ты.
Губы его слегка изгибаются. Не улыбка, но и уже не гримаса.
– Я должен идти. Вернусь через четыре дня.
Он отворачивается. Я отпускаю занавеску и смотрю на вазу, стоящую на страже у дверей, как одинокий солдат. Цветы в ней увядают, отбиваясь от коричневатых разводов смерти.
Стоит начать менять в них воду.
ДЭЙ
Ухожу не сразу. Не то чтобы мне действительно нужно было идти, просто хотелось сбежать от стольких опасных чувств, слов, попадающих точно в цель. Но теперь я стою и смотрю на ракушку. Безупречную. Пожалуй, слишком идеальную. Когда я был младше, а летние дни становились длиннее ночи, мама с Эмио водили нас с братом на берег моря искать ракушки. Моё ведёрко всегда было доверху набито сколотыми раковинами устриц и панцирями крабов, которые Эмио всегда выбрасывала, когда мы приходили домой.
Я никогда не находил настолько цельную и совершенную ракушку, как эта.
Интересно, где Цэнг нашёл её? Он не похож на человека, который будет прогуливаться вдоль берега в закатанных до колен брюках и искать сокровища моря. Более того, я сомневаюсь, что наутилусы вообще водятся в наших водах. (Брат знал бы это наверняка. Вспомнил бы статью из энциклопедии, оставшейся после периода «я люблю дельфинов и хочу стать морским биологом»). Наверное, Цэнг купил раковину в сувенирном магазинчике городского океанариума или у неряшливого торговца на ночном рынке.
Скорее всего её сделали на фабрике из химикатов и синтетики, и это даже не настоящая раковина. Столь же чарующа, пуста и фальшива, как я со своими обещаниями.
Желудок скручивает, и на мгновение мне вновь хочется постучать в окно. Заглянуть за решётку и сказать девушке, что всё это ошибка. Я не могу обещать ей свободу. Даже себя освободить не могу.
Но я сдерживаюсь. Возможно, потому что надеюсь, что действительно смогу это провернуть. Несмотря на трудности, на бандитов Лонгвея и их пушки, я смогу вызволить девушку отсюда. Заполнить пустоту в её глазах. И в своих.
Прекрасно. Грустно. Мне захотелось оказаться в другом месте. Стать кем-то другим.
О чём я говорил? О том моменте, когда смотрел на рассвет или когда видел её? Не знаю.
Но что бы ни было, сказал я правду.
Так вот. Я плохой человек. Эгоистичный ублюдок, который преследует свои цели, а ей оставляет только безделушки. Совсем как Осаму.
Я рада, что ты здесь. Что ты – это ты.
Слова разъедают, словно соль рану. Жалят, как отборная брань. Если у девушки есть хоть какое-то чувство самосохранения, она забудет об именах. Забудет обо мне. И крошечная частичка меня – призрачный Дэй, который жалеет, что мы не встретились при других обстоятельствах; Дэй, который не отражается в окне – надеется, что так оно и будет.
Я прячу руки в карманы. Пальцы мои дёргаются, барабанят по ткани, сжимаются в кулаки.
И ухожу прочь.
13 дней
ЦЗИН ЛИНЬ
Следующая пара сделок проходит гладко. Во Внешнем городе мало тёмных мест, но я поняла, что здесь работает простая тактика. Не шуми. Всегда немного сутулься. Держись ближе к стенам зданий. Исполняй эти простые правила, и тебя никто не заметит. Даже полицейские, патрулирующие у ворот в Город-крепость. Стервятники с наручниками и пушками.
Я больше не видела Инь Ю. Но есть другие девушки – покрытые макияжем лица и вымученные улыбки. Всякий раз, когда кто-нибудь заходит в зал, у меня замирает сердце. Всякий раз мне кажется, что это Мэй Йи. Но стоит присмотреться поближе, и я понимаю: это лишь очередная незнакомка. Очередная не-она.
Каждый раз я ищу. Каждый раз надеюсь. Я не остановлюсь, пока не найду сестру.
Чма встречает меня у самого поворота в наш переулок. Живот полон тёплой тыквенной каши, купленной Дэем. Для меня странно, что кто-то так свободно распоряжается деньгами, но, кажется, самого Дэя это не волнует. Мы больше не поднимались на крыши. После каждого забега он отводит меня в новое место. Сегодня мы сидели напротив лавочки госпожи Пак. Наблюдали, как она разрезает тесто для рисовой лапши на тонкие длинные пряди, учит этому дочь. Мы едим в тишине и темноте, расположившись так, чтобы видеть отрывки мультфильма, мерцающего в окне дома: там кот и мышь гоняются друг за другом. Кот – ужасный охотник. Совсем не ровня моему Чма. Мышонок пробегал у него между лап, прыгал по спине. Дети в доме хихикали, указывая на экран, и жевали рисовые лепёшки. Но мне было не смешно. Я представляла, насколько голоден кот и как быстро он пропал бы в реальной жизни.
Что-то в поведении Чма заставляет меня замедлить шаг. Кот подскакивает ко мне, сердитый вой вырывается из его горла. Глаза светятся в темноте, яркие и дикие. Шерсть на загривке вздыблена.
Я оглядываюсь, но вокруг ничего нет. Лишь смятый полиэтиленовый пакет катится по улице. Он скачет мимо ряда иероглифов, торопливо нарисованных баллончиком. Свежая красная краска успела потечь, прежде чем засохла. И теперь кажется, будто стена кровоточит.
Подхожу к входу в наш переулок. Чма молниеносно кидается мне под ноги, и я едва не падаю. Он вновь подаёт голос. Но не любимое собственническое мяуё, а иные, напряженные звуки. С обнажёнными клыками и ш-ш-шипением.
Что-то случилось. Он никогда не ведёт себя так.
Я крепко сжимаю в пальцах рукоять ножа.
«Не бойся, – приказываю себе. – Ничего серьёзного. Должно быть, к нам просто заглянула огромная крыса».
Но завернув за угол, я понимаю, насколько ошибалась.
Моё убежище превратилось в руины. Брезента больше нет. Его потрёпанные синие кусочки раскиданы по всему переулку. Края лоскутов неровные, но резкие. Явно орудовали ножом.
Одеяло. Подтаявшая половинка шоколадки, которой поделился со мной Дэй. Тетрадь с иероглифами, которые я всеми силами пыталась выучить. Дырявые тапочки, украденные с какого-то крыльца. Коробок спичек. Всё пропало.
Поднимается ветер, выметая куски брезента. Меня трясёт от злости и холода. Глубоко вздохнув, вспоминаю о конверте, примотанном к груди. Я не потеряла ничего важного. У меня есть деньги и нож. И Чма.
– Отличные у тебя ботинки.
Я резко оборачиваюсь. Пальцы белеют на рукоятке ножа.
У входа в переулок стоит Куэн, закрывая своим мощным телом слабый свет, падающий с улицы. Он один, но я-то знаю, что это не так. Куэн никогда не ходит один.
Начинаю медленно, незаметно отступать.
– Они хорошо мне послужили. – Ненавижу, когда голос дрожит. Куэн косится на мою гибкую фигурку, концентрируясь на худых плечах. Не замечает, куда несут меня ноги. – Хочешь вернуть их?
Улыбка на губах бродяги ломается. Превращается в нечто уродливое.
– Ты, Цзин, настоящая заноза в заднице. С того самого дня как явился сюда Снаружи. Думаю, пришло время это исправить.
За спиной Куэна появляются тени. Сначала головы, потом торсы. Мощные тела, хоть и не такие, как у Куэна. Они блокируют выход, чтобы я точно не сбежала. Быстрые ноги – самое большое моё преимущество. Всем это известно. Куэн всё спланировал – хоть раз воспользовался мозгами.
Рука его опускается к бедру, где, уверена, спрятан нож, такой же острый и жуткий, как мой. Несомненно, он сильнее меня. Как и любой мальчишка.
Я считаю шаги, пока пячусь. Три. Пять. Восемь. С каждым моим шагом рот Куэна кривится всё сильней, показывая зубы. Жёлтые и острые. Их слишком много для одного рта.
Десять шагов. Я замираю, икры становятся твёрдыми, как камень. Боги, хоть бы я правильно подсчитала расстояние! Если подниму голову, Куэн всё поймёт.
Я пригибаюсь к земле. А потом со всей силы, которая осталась в ноющих, сведённых судорогой ногах, я прыгаю.
Я много практиковалась. Душными летними днями, когда не могла заснуть. Где находится место, за которое удобней схватиться, я знала всегда. Единственная точка на выступающей металлической крыше, за которую можно зацепиться и подтянуться. С болью в руках, но дюйм за дюймом оказаться в безопасности. Но так было, когда я видела, куда прыгать. Когда всего в футе от меня не ждал бешеный бродяга и его армия головорезов.
Но боги и духи предков, должно быть, наблюдают за мной сегодня, потому что невероятным образом руки мои находят ржавый металлический козырёк. Пальцы цепляются за край. Рывок.
Так всегда бывает, когда я бегу. Словно я больше не в своём теле. Словно его занимает яростно желающая выжить дикарка и делает то, что мне не под силу. Она может перескочить через десятифутовые проёмы и с высоты третьего этажа спрыгнуть в мусорный контейнер. Она может протиснуться через невероятно узкие, давящие щели. И это именно она сейчас затаскивает меня на крышу с помощью одних только рук.
Я слышу, как матерится Куэн, бросаясь вперёд. Тело моё содрогается. Прогибается под чужим весом. Оглянувшись, вижу Куэна, красного, как свекла, и сыплющего проклятиями, пальцы его руки сомкнулись вокруг моей правой лодыжки.
Картина столь ужасная, что я бы уже разжала руки, но дикарка крепко цепляется за крышу. Она поднимает свободную ногу и с душераздирающим хрустом опускает её на лицо Куэна. Если бы не стащенные у него ботинки, скорее всего, я не смогла бы ударом сломать нос.
Бродяга отпускает меня, взвывая от боли. Не останавливаюсь, даже чтобы посмотреть, как лицо его окрашивается кровью. Приспешники Куэна близко, пока они застыли от животных воплей своего лидера, но долго это не продлится. «А ещё они, – напоминает мне дикарка, – тоже умеют лазить по крышам».
Я забираюсь на наклонный лист ребристого металла. Карабкаюсь так быстро, как только могу. Почему-то этот участок не связан с другими крышами. Одинокий, всеми забытый кусочек. Островок металла в море шлакоблочных стен. Я забралась повыше, но всё ещё в ловушке.
– Фзять иго! – выдавливает Куэн, справляясь с кровью и разбитым носом. – Под’майте уже иго, чёг’т побег’и!
Жестяной лист подо мной содрогается, когда первый мальчишка начинает карабкаться наверх. Он мельче остальных, пожалуй, даже ещё более крошечный, чем я. Ходячий скелет. Кто-то из крупных парней подсадил его, чтобы можно было забраться на крышу.
Я стою ближе к краю, где смогу отгородиться от них. Отогнать быстрыми ударами ножа. Я смотрю на мальчишку, размахивая лезвием. Он замирает, всё ещё опираясь ногами о плечи другого члена своей стаи.
– Бон! Пошевеливай задницей! – поторапливает его кто-то из парней.
Бон. Имя мне знакомо. Присматриваюсь и понимаю, что помню своего преследователя. Когда мы виделись в последний раз, он был ещё совсем мальчишкой. Ребёнком. Лет семи-восьми. Костлявым, только лишившимся родителей. Попрошайничал на углу дома, умоляя подать немного риса. Мальчик выглядел таким жалким, что я поделилась с ним слегка подавленным мангостаном, стащенным из зала предков.
Он почти не изменился. Всё так же костляв. Слишком недоедает, чтобы глаза сияли, а рёбра не торчали. Лицо осталось прежним – испуганное, грязное.
Но теперь он часть банды Куэна. Теперь он опасен.
Теперь я должна не делиться с ним крадеными фруктами, а колоть ножом, если мальчишка подберётся слишком близко. Я не хочу этого. Я хочу, чтобы он отцепился от края крыши. Чтобы спрыгнул на землю и ушёл отсюда.
Твёрдо смотрю на него и качаю головой. Не делай этого. Не делай.
На мгновение кажется, что беззвучная молитва работает. Бон повисает на костлявых руках с огромными суставами. Словно собираясь упасть. Но приспешники продолжают кричать. Их ужасные вопли сливаются в хор. Угроза, бесстрашие стаи. Бон прислушивается к ним, облизывает губы и начинает подтягиваться.
Мне придётся воспользоваться ножом. Убить мальчишку, которого когда-то пыталась спасти. Мне так жаль, так страшно. Но дикарка не ждёт. Она сжимает нож и отводит руку назад. Она готова бороться.
И тут раздаётся грохот, такой громкий – такой оглушительный, – что я едва не роняю нож.
Стая отступает одним слаженным движением. Бон продолжает цепляться за край крыши, лицо его белеет от страха. Только Куэн не двигается. Он продолжает сжимать окровавленный, сломанный нос.
Я смотрю в сторону, откуда раздался пробирающий до костей звук. На улице стоит Дэй, рука его поднята, и все видят зажатый в ней револьвер. Дуло его направлено в сторону переулка. Банда Куэна отступает к стенам, затаптывая жалкие остатки моего убежища.
– У меня на каждого найдётся пуля, несмотря на то, что одну я уже истратил. – Он смотрит прямо на Куэна. – Думаю, будет лучше, если вы уйдёте. Быстро.
– Эдо ни двоего ума дег’о, – сквозь слёзы яростно рычит вожак стаи. – Он укд’ал у медя…
– Моего, Куэн, – заявляет Дэй, прерывая бродягу. Он резок и холоден, как лезвие бритвы. – Поверь, я пристрелю тебя, если сейчас же отсюда не свалишь.
Куэн ускользает прочь. Локоть его поднят, вонзается в воздух, как сломанное крыло. Рука пытается остановить кровь. Его приспешники обходят Дэя по широкой дуге, прежде чем исчезнуть на улице. Бон покидает переулок последним, бросается прочь молниеносно, как стрекоза.
Моя рука с ножом дрожит, преследуемая пониманием, что могло бы произойти, если бы Дэй не пришёл. Я так счастлива, что не пришлось ранить Бона. Но радость быстро проходит. Куэн ещё не закончил со мной. А город достаточно мал, чтобы мы обязательно встретились вновь. Очень скоро.
Дэй стоит и смотрит в сторону улицы. Крепко цепляется за пистолет – костяшки болезненно белеют. Его руки тоже дрожат.
– Ты в порядке?
Только после его вопроса я осознаю, что всё ещё сижу на краю скатного металлического листа. Медленно слезаю на землю. Двигаю руками и ногами, проверяя, не болит ли что-нибудь. На ладони пульсирует болезненная красная линия. Должно быть, порезалась о металлический край.
– В порядке. – Я вытираю кровь о тунику. Очередное кровавое пятно. Очередной шрам.
Дэй выходит в центр подворотни. Тычет ногой в кусок изодранного брезента. Горло сдавливает, когда я вижу пистолет, он здесь, в руке Дэя.
– Что ты здесь делаешь? Следил за мной?
– Просто решил проверить, как ты тут. – Дэй поднимает взгляд. Глаза у него тёмные, как дёготь. После случившегося в них вихрится адреналин. Виднеется нечто похожее на страх и… печаль?
– И кто из нас теперь заботливый? – Я прячу нож обратно под повязки, скрещиваю руки. – Я и сам неплохо справлялся!
– Неужели? – Дэй кидает взгляд на одинокий островок крыши. Лицо его сейчас кажется почти ранимым. Потрясённым. – План был хорош. Но я сомневаюсь, что ты смог бы продержаться долго.
Я сглатываю, когда он засовывает револьвер за пояс джинсов. Оружие исчезает. Воплощение опасности и силы, погребённое под слоями ткани и джинсы. Никогда бы не догадалась, что Дэй прячет под толстовкой. На этих улицах имеется немало пушек, но они никогда не оказываются в руках бродяжек. Пистолеты дорого стоят. Их невозможно украсть. Прерогатива нажимать на курок принадлежит членам Братства.
Но Дэй не из Братства. Ведь так?
Нет… Нет, головорезы Братства не станут сожалеть о потраченной пуле. Руки их не будут дрожать, как у Дэя сейчас.
– Где ты его достал? – Теперь, когда я знаю, что у Дэя есть пистолет, он даже выглядит иначе. Выше на пару дюймов.
– У старьёвщика Лама.
– Как тебе удалось пробраться мимо него и решётки?
– Я купил пистолет. За деньги.
Я прищуриваюсь. Всех денег, которые я прячу в оранжевом конверте на груди, не хватит, чтобы купить пистолет. Откуда Дэй берёт деньги?
Парень понимает, что я ему не верю:
– Я давно уже занимаюсь нарко-забегами, Цзин. Много лет копил деньги.
Но что-то в его словах не так. Что-то не сходится. Пистолет, хорошая еда. Одежда без дыр. У Дэя не может быть столько денег, если он просто подрабатывает нарко-посыльным. Если он говорит правду.
Вопросы вертятся на языке, готовые впиться в ложь Дэя. Разорвать её, разоблачить. Вытравить правду из этих раскосых лисьих глаз. Я открываю рот…
И молчу. Вопросы остаются на языке. Я думаю о пистолете за поясом джинсов Дэя. О пистолете, из которого он выстрелил, чтобы спасти меня. Тыквенная каша, ещё тёплая, приятной тяжестью лежит в животе. Напоминанием, что я уже несколько дней не голодаю.
Возможно, Дэй не рассказывает всю правда. Но он даёт мне все причины себе доверять.
Делаю глубокий вдох. Повязки туго врезаются в растущую грудь. Девичий признак, который приходится скрывать.
В Городе-крепости у всех есть секреты. Да, мне хочется знать правду, но найти сестру хочется больше. Нельзя рисковать единственным способом попасть в бордель Лонгвея. Не так.
Я шумно выдыхаю. Дыхание превращается в пар, облачком повисает между нами.
– Ты всё это время носил с собой пистолет?
– Не хотел, чтобы люди об этом знали. Но, кажется, теперь всё пошло прахом. – Дэй вздыхает и запускает руку в волосы. Они такие чёрные, что отливают синевой. Руки его до сих пор дрожат. – Ни разу ещё из него не стрелял.
– Полагаю, я могу считать себя особенным, – бормочу я, пиная одинокий кусок брезента. Он плюхается на землю, как умирающая рыба.
Парень смеряет меня странным взглядом. Синий лоскут брезента облизывает носок его ботинка. Дэй пинает его обратно ко мне.
– А они постарались на славу, ничего не оставили, да? Тебе лучше пойти ко мне.
– Нет, – автоматически отзываюсь я.
С той самой ночи, когда Мэй Йи сорвали с нашей бамбуковой циновки и увезли, я спала одна. Слишком многое может случиться, пока ты спишь. Пока ты мёртв для этого мира.
– Не глупи, Цзин, – качает головой Дэй. – Ты же заметил, как Куэн на тебя смотрит – он ещё будет искать тебя.
Дэй прав. Такие бандиты, как Куэн, поступают именно так. Он не забрал у меня брезент, не стал снова использовать. Куэн уничтожил его. Отнял кусочек необходимого для выживания щита. А теперь ещё я смогла уйти из его лап и изуродовала «прекрасное» личико…
Чма протискивается у меня между ногами. Его пушистый хвост дёргается вперёд-назад, как стрелки на фальшивых дорогих наручных часах, которые продают уличные торговцы.
– У нас с Лонгвеем неплохо идут дела, – продолжает Дэй. – Меня совсем не порадует, если тебя покрошат на кусочки где-нибудь в подворотне.
– Я сам могу о себе позаботиться. – Я наклоняюсь и подхватываю на руки кота. Порезанная рука пульсирует, касаясь меха Чма. У меня даже простыни нет, чтобы перевязать рану.
– Упрямый, да? – Он не издевается, просто констатирует факт. – И что предлагаешь сказать Лонгвею, когда мы в следующий раз встретимся? Что мальчишку зарезали, потому что он был слишком горд и не желал спать в безопасном месте?
Он прав. Я слишком гордая. Слишком гордая, слишком уставшая и замёрзшая. Я не смогу спастись в одиночку. Не в этот раз. Мне придётся пойти в убежище Дэя. Если хочу пережить эту ночь, придётся довериться ему. Позволить защитить меня.
Я испускаю очередной вздох, превратившийся в пар.
– Ладно. Я пойду с тобой.
Крепче прижимаю кота к груди. Когда я обнимаю его, то не так дрожу. Кажется, Чма это понимает, потому что даже не пытается вырваться из рук. Он неподвижно лежит на плече, пока я иду следом за Дэем в неведомый уголок города.
ДЭЙ
Пистолет у меня за поясом весит целую тонну. Руки в карманах трясутся, словно напуганный сиреной щенок. Дрожат и горят от мощи горячего металла.
Я ношу с собой пистолет уже два года, но сегодня впервые нажал на курок. Выстрелил впервые после той ночи, которая изменила всё. Но у меня не было выбора. Я должен был достать пистолет. Сделать выстрел, который взорвал воздух и в один момент оголил все мои нервы.
Мои эмоции напоминают сейчас кучу переваренной рисовой лапши. Также растекаются повсюду. Ни в какую не желают собираться воедино. Именно их я виню в сиюминутном решении привести Цзина к себе.
Конечно, если бы я следовал своим старым правилам, то не сунулся бы и спасать его. Прошёл бы мимо, опустив голову. Позволил бы природе взять своё, как случилось, когда Куэн избивал Ли.
Но как Цзин сам заметил, он особенный. Он нужен мне.
Все вопросы читаются на лице пацана, когда мы подходим к воротам. Конечно же, он считал, что я тоже бродяжка, неплохо выживающий благодаря наркосделкам и чистой удаче. Прекрасная маска, которую я разбиваю на кусочки, доставая запачканные маслом ключи из кармана.
Ворота в дом, где я живу, абсолютно идентичны подавляющей части других ворот в городе. Решётчатые, примостившиеся между ресторанчиком с морепродуктами, набитым дымящими посетителями, и тускло освещённой лавочкой лапшичника. Сначала я отпираю ворота, потом дверь за ними.
– Это… это твой дом? – Мальчишка моргает.
Дом. От этого слова на меня накатывает боль. Толкаю дверь, и она со скрипом распахивается. Лестничная площадка за ней никогда ещё не казалась мне такой уродливой. Стены влажные, крошащиеся, словно песочный замок, который держится на последнем издыхании. Несколько лет назад кто-то решил выкрасить их в зелёный, но краска облупилась, сохранились только жалкие заплатки. Даже они гниют и слазят, будто змея сбрасывает отмершую кожу.
Нет, не дом. И домом никогда не станет.
– Я просто остановился здесь ненадолго, – отвечаю, поднимаясь по крутой узкой лестнице.
Цзин молчаливо идёт следом, но я чувствую, что он хочет спросить. Комната, пистолет, деньги на одежду… всё это не укладывается в голове. Впрочем, и не должно; моё уравнение не из лёгких.
Возможно, привести его сюда было ошибкой. Цэнг мне за это голову бы оторвал. Это «утечка», «компромат», – сказал бы он. Но Цэнг – тот ещё говнюк, а я не готов был оставить мальчишку одного в том переулке. Не в такую ночь, когда стая волчат Куэна кружит по-соседству, выжидая, когда уйдёт охотник с пистолетом.
Правила меняются.
Мы поднимаемся на тринадцать этажей и останавливаемся у следующей двери. Я отпираю её и пропускаю вперёд пацана. Пытаюсь увидеть своё логово глазами Цзина. Одинокая комната, покрытая крошечной желтеющей плиткой и той же облезшей зелёной краской. Никакого убранства, ни мебели, ни еды. То, что здесь вообще кто-то живёт, доказывает куча самых необходимых вещей, сваленная в углу, и угольные отметки на дальней стене.
Цзин проходит в комнату, баюкая кота, словно маленькая девочка куклу. Он стряхивает ботинки и оглядывает пустое помещение. Его босые ноги шлёпают по полу, когда пацан подходит к окну, за которым есть небольшая терраса, и выглядывет наружу. Окно и терраса – то единственное, что я не совсем ненавижу в этой комнатушке. Порой сюда задувает свежий ветер, а ближе к полудню в окно заглядывает луч солнца, освещая плитки.
Но как и любая другая терраса в Хак Наме, она затянута металлическими прутьями. Они должны не позволять ворам проникнуть внутрь, но в самые тяжёлые дни я вижу лишь клетку, не выпускающую меня наружу.
– Получается, ты не бродяга. – Цзин оборачивается ко мне и отпускает кота. Я прямо-таки чувствую, как в носу начинает зудеть. Грёбаная аллергия.
– Я никогда не уверял обратного.
– Но если ты не работаешь на Братство или на другую банду… как тебе удаётся снимать комнату? Чем ты занимаешься?
Чем я занимаюсь? Хороший вопрос. Такое ощущение, будто я сдаю экзамен и держу занесённый карандаш над облачками с ответами. Пытаюсь выбрать лучший.
А) Не сплю по несколько дней к ряду в попытке сбежать от кошмаров.
Б) Сижу на краю крыш Города-крепости и мечтаю поймать достаточно сильный порыв ветра.
В) Никогда не снимаю толстовку, чтоб не видеть шрам на руке.
Г) Лгу прекрасной, доведённой до отчаяния девушке, чтобы спасти собственную шкуру.
Правдивы все варианты, но ни один не подходит для ответа. Так что я, слегка схитрив, добавляю в список свою полуправду:
– Сам знаешь. Я посыльный. Фрилансер. Нахожу разнообразную работёнку и либо сам её исполняю, либо нахожу других. Например, тебя.
Он снова оглядывает комнату по-кошачьи огромными глазами. Их взгляд проникает в каждую щёлочку, как ивовая метла моей бабушки, замечая каждую трещинку на маленьких плиточках. Странно ощущать, будто я что-то скрываю, хотя из моих вещей тут только пара футболок, джинсы и куртка, сложенные в углу. И, конечно же, так как это единственное место, где он совсем не нужен, кот Цзина размещает свою недовольную пушистую тушку прямо на куче одежды. Я теперь несколько месяцев буду радовать мир чихом и соплями.
– Конечно, – я зыркаю на кота, – чувствуй себя как дома.
Зверь зевает – белые клыки, шершавый язык – и во всю длину растягивается на моей куртке. Цзин не обращает на него внимания. Он пялится на дальнюю стену, откуда, подобно ряду гнилых зубов, нам ухмыляются угольные отметки.
– Что означают эти линии?
Смотрю в указанную им сторону и вспоминаю, что нескольких месяцев на аллергию у меня нет. Лишь несколько дней. Тринадцать. Не самое маленькое число, но кажется мне таким, сжимаясь, словно верёвка, вокруг моей шеи. Подношу руку к горлу.
– Это… своего рода календарь.
Цзин подозрительно щурит глаза. Склоняет голову на бок на пару градусов.
– Кто ты?
Снова варианты ответов. Снова ужасные, правдивые варианты.
А) Плохой человек.
Б) Эгоистичный ублюдок.
В) Убийца.
Г) Лжец.
Д) Все вышеперечисленное.
В этом вопросе нельзя подписать свой вариант.
Я снова смотрю на пацана. С тех самых пор, как палец нажал на курок, я весь на иголках, жду, когда в его чертах проступит призрак брата. Но Цзин так и остаётся Цзином. Хотя нет, лицо его стало менее свирепым. Выражение его смягчилось, напоминая скорее не тигра, готового впиться мне в глотку, а маленького нежного ши-тцу.[2]
Что-то в его позе кажется странным. Но я не могу понять, что именно. Возможно, виной всему яркое кровавое пятно на его рубашке. А возможно, мне просто не хочется, чтобы Цзин задавал столько вопросов. Не хочется, чтобы он осматривал меня так же, как комнату, пытаясь разложить по кусочкам и понять. Найти грязь в трещинах.
– Сан Дэй Шин, – отвечаю я. Всё вышеперечисленное.
– Сан, – повторяет он мою фамилию. Она эхом разносится по комнате, вырывается в окно, за металлические прутья.
Я иду к куче своих вещей, словно могу сбежать от затихающих звуков. Кот не двигается, лишь громким мяуканьем выражает своё веское мнение, когда я принимаюсь копаться в вещах. Где-то тут должна быть аптечка. Красная сумочка с белым крестом, набитая вещами, которыми я никогда не пользуюсь. (Когда болит душа пинцеты и лопатки не особо помогают).
– Что это? – спрашивает пацан, хлопая глазами при виде сумочки.
– Дай взглянуть на руку.
Я киваю на его кулак. Он покоится на груди Цзина, пальцы сжимаются крепко-крепко, как нераспустившийся мак. Пацан медленно протягивает мне руку. Пальцы открываются, демонстрируя мне всё ещё кровоточащий порез, протянувшийся по линии жизни. Бабушка сказала бы, что это дурное знамение.
– С рукой всё в порядке.
В порядке. Порез настолько глубок, что я удивлён, как пацан ещё может сжимать пальцы. Ему нужно наложить швы и сделать укол от столбняка, а не просто залить перекисью и обмотать бинтами.
Но больше у меня ничего нет.
Попав на порез, перекись шипит и пенится, как бешеный волк. Должно быть, это чертовски больно, но Цзин не меняется в лице. В ярком свете я вижу остальные его шрамы, покрывающие руки подобно кружеву. Часть из них белёсая и блестящая. Другие сердитые и красные. Прямо как мой.
Но Цзин, скорее всего, их не заслужил.
Я крепко заматываю рану бинтом и завязываю лохматящиеся кончики. Пацан оглядывает повязку, потом сжимает и разжимает руку. Сжимает и разжимает.
– Старайся ей не шевелить, – советую я ему.
– Да всё нормально.
Он снова сжимает руку в кулак. Крепкий орешек. Жаль, меня нельзя так легко вылечить.
– Хорошо. Что ж, уже поздно. Стоит поспать. Ложись, где понравится. Если удастся сдвинуть царя зверей с его лежбища, можешь подложить куртку под голову вместо подушки.
Я щёлкаю выключателем. Комната погружается в кромешную темноту. Больше я не вижу шрамы Цзина. И линии на стене.
– Дэй? – Шёпот пацана такой тонкий и высокий. Будто и не его вовсе.
– Что?
Он молчит, пока я пробираюсь по темноте в центр комнаты.
– Спасибо.
Рад помочь. Ответ встаёт в горле, как щупальце осьминога. Я не могу заставить себя произнести это. Потому что знаю истинную причину своей щедрости.
Этой ночью я даже не расстёгиваю толстовку, чтобы использовать её как подушку. Я просто лежу, подтянув колени к груди. Мысленно я прикидываю, где находится стена с угольными линиями. И поворачиваюсь к ней спиной.
ЦЗИН ЛИНЬ
Рука перестала болеть. Я держу её у груди, касаясь пальцами повязки – такой чистой у меня никогда ещё не было.
Сон приходит быстро, когда над головой есть крыша. Четыре стены. Я устраиваюсь в дальнем углу комнаты, повернувшись спиной к стене. Чма променял кучу одежды Дэя на моё тепло. Он лежит, свернувшись калачиком у моего сытого живота, и усыпляет мурчащей колыбельной.
Ни ножей. Ни крыс. Ни голода. Лишь покой.
И Дэй.
Парень лежит в центре комнаты. Свернулся, как змея. Спрятался в свою раковину. Его дыхание эхом отражается от стен. Напоминает – даже когда сон начинает вступать в свои права, – что я не одна.
К этому можно и привыкнуть.
12 дней
ЦЗИН ЛИНЬ
Рисовая булочка такая сладкая. Мёд стекает с её краёв, его так много, что зубам становится больно, когда они впиваются в тесто. За спиной у меня сидит Мэй Йи. Пальцы её расчёсывают мои густые спутанные волосы. Мягко, нежно, никогда не принося боли. Она разделяет волосы на три части, начинает сплетать их в одну.
– Коса всегда сильнее, чем одна прядь. – Мелодичный голос сестры проплывает у меня над плечом.
Нужно сказать, что волосы мои теперь слишком коротки. Что больше нечего заплетать в косу. Но мёд слепляет рот. Не позволяет сказать ни слова. Я пытаюсь обернуться, пытаюсь увидеть её. Но всё вокруг окутывает темнота. Сон закончился.
Сладость мёда на зубах, длинные волосы, голос сестры. Всё исчезает.
В темноте передо мной что-то движется. Дэй. Он поднимается. Крадётся к двери. Словно лента, скользящая по воздуху: беззвучно, грациозно. Так люди движутся, когда не хотят, чтобы за ними кто-либо шёл.
Я не шевелюсь, пока не раздаётся щелчок закрывающейся двери и свет с лестничной клетки вновь не поглощает кромешная темнота. Шаги Дэя похожи на капли дождя. Они быстро затихают.
Он куда-то пошёл. Но зачем?
Замираю у двери. Каждый новый шаг звучит всё тише. Ускользает. Если буду долго мешкать, упущу его. Часть меня хочет снова лечь спать, забыть о случившемся. Та же самая часть, которая хочет довериться Дэю. Хочет поверить, что он достоин доверия.
Но не доверие помогло мне пережить два года сражений и голода. Дэй что-то скрывает… а это, возможно, мой единственный шанс выяснить, что именно.
Я не удосуживаюсь даже завязать шнурки, прежде чем выскочить из комнаты. Ступеньки пролетают под ногами. Две, три за раз. Мой серый кот-спутник не отстаёт ни на шаг. Вскоре я выбегаю на улицу, скрываюсь в тенях и прячусь в закоулках. Неловко спешу, стремясь нагнать Дэя.
Сейчас так поздно, что пусты даже рестораны. В них лишь бочки свежей рыбы и угрей, стрекочущих как электрические сверчки. Нет угольков сигарет в дверных проёмах. Нет стариков, потягивающих на крылечках дешёвое пойло. Даже бродяги спят.
Дэй маячит впереди. Идёт быстро, засунув руки глубоко в карманы.
Следую за ним, держа дистанцию. Дэй достигает конца улицы, где заканчивается линия бесконечных труб, а сырые бетонные стены расступаются навстречу чистому небу. Там, снаружи, звёздная ночь. Пытаюсь найти Кассиопею, но её нет на открывшемся мне кусочке свободы. Там мерцают только задние фары фургона – красные и ядовитые, как драконьи глаза. Ветер врывается в проём: прохладный, беззаботный, тёмный. Здесь граница королевства Лонгвея. Выход во Внешний город.
Но Дэй не пересекает черту. Он прислоняется к стене. Руки скрещены. Нога согнута в колене. Текут минуты. Я жмусь в крошечном закутке у двери, слежу за Дэем. А он наблюдает за Внешним городом. Ждёт.
Затем вдруг снова встаёт прямо, напрягает плечи. В проёме обрисовывается тень мужчины. Заполняет пустое место рядом с Дэем. Капюшон куртки незнакомца глубоко натянут на голову – я не вижу ничего выше переносицы.
Зато слышу. Каждое слово. У мужчины грубый голос. Не громкий, но сильный, как звук гонга.
– Ты не лезешь в неприятности?
Дэй кивает. Резко, больше похоже не поклон.
Мужчина-тень достаёт маленький тугой свёрток из кармана. Протягивает его Дэю.
– Возьми, – говорит мужчина. – Сам знаешь, как сильно она волнуется.
– Я и сам неплохо справляюсь, – хмурится Дэй.
– Ты, наверное, имеешь в виду «рискую головой»? – Тень практически вжимает свёрток Дэю в грудь. Понижает голос: – Ты ведь работаешь сейчас на безопасников, да?
Дэй смотрит на мужчину, злобно кривя рот. Гость вздыхает.
– Слушай, я знаю… знаю, они многое пообещали, но ты им ничего не обязан. Оставаться в безопасности – вот твой главный приоритет, пока мы не придумаем, как вытащить тебя отсюда.
– И когда же это будет?
– Мы работаем над этим…
– Два года прошло! – крик Дэя совсем не громок, но пробирает меня до костей. Дэй всегда так спокоен и уравновешен, как бумажный кораблик в мелкой луже. Но что-то в этом мужчине выводит его из себя. – Два года! Если б вы могли меня вытащить, вы бы это уже сделали. У меня нет столько времени. Нельзя просто сидеть и ничего не делать!
– В том и суть, – не дрогнув, продолжает мужчина, – нужно именно «ничего не делать». Оставаться здесь. Оставаться в живых. Если Лонгвей узнает, кто ты…
Дэй отворачивает голову от мужчины в капюшоне и свертка, прижатого к его груди. Смотрит на улицы города. Тёмный лабиринт безмолвных дверей. Взгляд скользит по крыльцу, на котором я прячусь. Кровь застывает в жилах.
– Где твоя куртка? Ты всё ещё живёшь в комнате?
Дэй пожимает плечами, но так и не поворачивается к своему гостю. Он смотрит вниз: на битые бутылки, слои грязи и извести. А я смотрю на него. Пытаюсь найти ответы на бурю вопросов, роящихся в голове.
Кто этот мужчина? Кто эта «она», о которой они говорят? Кто такой Дэй?
– Она беспокоится о тебе. Я беспокоюсь. Мы уже потеряли…
– Не смей! – Дэй вскидывает голову. Челюсть плотно сжата, подбородок заостряется. – Не смей говорить о нём.
Договорённость, о которой я не знаю, растекается между ними. Дэй складывает руки на груди, баюкая свёрток, как спящего младенца. Точь-в-точь так же я держу Чма.
– Мы не потеряем ещё и тебя. Этому придёт конец, – говорит мужчина. – Обещаю.
– Зачем вы вообще из-за этого паритесь?
– Ты сам прекрасно это знаешь, – отзывается гость.
Дэй не улыбается, не хмурится. Лицо его безразлично, когда парень отворачивается, собираясь уходить.
Я вжимаюсь в стену, но Дэй не смотрит по сторонам. Походка его полна энергии. Цели. Он смотрит прямо перед собой, словно хочет только одного: скорее убраться отсюда. Мужчина-тень стоит на самой границе Внешнего города, наблюдает за каждым шагом.
А потом они расходятся. В проём задувает ветер, издаёт одинокий вой. Он вгрызается в мои кости, пробивает дыру в груди. Кулаки крепко сжимаются, напоминая о боли под повязкой.
В свёртке, который передал Дэю мужчина, должны быть деньги. Откуда иначе у него деньги на комнату и на пистолет, спрятанный под ремнём джинсов без единой дырочки? Но с чего вдруг мужчина-тень приносит ему деньги? И если у Дэя и так есть, на что жить, зачем работать на Лонгвея? Если тень хочет, чтобы Дэй не высовывался, почему он рискует прямо под носом у Братства? Кто такие безопасники? Что Дэй для них делает?
И самый главный вопрос: почему он не может покинуть Хак Нам?
Кажется, у Дэя секретов больше, чем шрамов. Секретов, в которых как-то замешан Лонгвей, из-за которых он «рискует своей головой». А значит, и моей.
Куэна с приспешниками я ещё переживу. Обману, увернусь, спрячусь – этого хватит. Но Дэй… он совсем иная опасность. Сотканная из сна, вкусной еды и безопасности. Она подкрадывается, пока ты спишь, и вонзает нож в спину.
Нельзя было пренебрегать вторым правилом. Нельзя было идти к нему, позволять запереть себя в четырёх стенах. Там, где некуда бежать. Какая польза в запертой двери, когда угроза таится внутри?
Я два года своими силами выживала на этих улицах. Меня не нужны защитники.
МЭЙ ЙИ
С каждым днём стены сжимаются всё сильней, сильней, сильней. Их не останавливает даже то, что я часто смотрю на вид за окном. Раковина наутилуса лежит на месте – напоминает о парне и его обещании. Показывает, что она снаружи, а я внутри.
Нарисованные на потолке звёзды выцветшие, старые. Но я всё равно впитываю каждую их чёрточку. Замечаю каждую шероховатость, каждый кусочек, где рука художницы дрогнула. Закрываю глаза, пытаюсь представить, как она стояла, держа в пальцах кисть подобно палочкам для еды. Я давно уже решила, что звёзды на потолке нарисовала девушка. Хозяин и его люди никогда бы не создали что-то настолько отчаянное и прекрасное.
Глядя на рисунок, я думаю о девушке. Как её звали? Откуда она? О чём она думала, когда изображала звёзды на потолочных плитках? Оставалась ли у неё ещё смелость и надежда, чтобы на каждую загадать желание?
Над моей кроватью россыпь из десятков звёзд. Но желаний в душе всё ещё больше.
Желаю снова сжимать руку Цзин Линь в своей.
Желаю, чтобы побега Синь на самом деле не было.
Желаю, чтобы при виде парня в груди моей не разгорался огонь, а мысли не парили в вышине, точно феникс.
Желаю, чтобы каждой девушке в борделе улыбнулась удача.
Желаю, как и парень за окном, оказаться в другом месте. Стать кем-то другим.
Желаю, желаю, желаю…
Когда посол приходит вновь, время, выделенное мне парнем, почти заканчивается. Два дня были потеряны взаперти с мыслями, взглядами и волнениями. Когда дверь, наконец, открывается, сердце мечется в груди, как тигр, пойманный в бамбуковую клетку. Оно сочится болью стольких желаний – тяжёлое и раздувшееся. Болью, которую принёс с собой парень. Болью такой сильной, что даже принесённые послом цветы не могут меня отвлечь. У них жёлто-оранжевые лепестки, такие яркие, что на них больно смотреть. Цвета такие невероятные, что кажутся фальшивыми.
Его пальто сегодня тяжелей, а кожа по сравнению с моей кажется мраморной, бесконечно холодной. Он тоже это замечает, но совсем иначе:
– Ты тёплая.
Посол впитывает в себя тепло моего тела. Его руки касаются моей одежды, волос, но я ощущаю только одно – окно за спиной. Тонкую завесу шторы и раковину наутилуса. Дразнящую, манящую обещаниями чего-то большего.
А потом приходит понимание. Я знаю, как заставить Маму-сан отпереть дверь, если я готова рискнуть.
Посол – вот мой ключ. Его деньги могущественней злости Мамы-сан и безразличия хозяина.
– Вы такой холодный, – говорю, когда он заканчивает своё дело и скатывается с меня, откидываясь на мятые шёлковые простыни. Когда рука его оплетает меня точно пояс.
– Мне жаль. – Его медовый шёпот касается моего уха, замедляется из-за накатывающего сна.
Я изгибаюсь и поворачиваюсь, так что рука его соскальзывает, а мы теперь лежим лицом к лицу.
Не знаю, виной ли тому алый свет бумажных фонариков или юное лицо парня за окном. Но сегодня я замечаю оттиск прожитых послом лет: веер тонких линий, расходящийся из уголков глаз, возрастные пятна цвета опалённого огнём хлеба на коже, вены на его икрах, извивающиеся и бугрящиеся, словно угри. Я всегда знала, что он немолод, но сегодня мне почему-то становится от этого не по себе.
Тудум, тудум, – мечется сердце. Снова и снова. Снова и снова. Беспокойным зверем.
Я не могу больше здесь оставаться.
– Мама-сан запирает нас в комнатах.
– Что? – Напряжённая челюсть, рычание, подобное ярости чёрного медведя. Всё в нём становится резким в этот момент, пропитанным недовольством и уверенностью. От открывшейся стороны посла у меня дрожат пальцы. – Зачем она это делает?
– Она не разрешает говорить об этом. У меня будут проблемы, – я сглатываю, во рту стоит привкус крови и желчи. – Прошу, только не рассказывайте ей.
Он не отвечает на мои мольбы.
– Она держит вас взаперти? Как долго?
– Не знаю. Я просто хочу поговорить с девочками. Мне так одиноко и здесь совсем нечего делать!
Да, только смотреть на звёзды и разговаривать с таинственным парнем за окном.
Посол садится и осматривает комнату. Взгляд его изучает каждый дюйм, каждый уголок моей клетки. В голову приходит мысль, что сейчас он впервые действительно видит комнату. Замечает отколотый кусочек на цветочной вазе, маленькую потёртость в уголке гобелена на стене. Каждый мускул в моём теле напрягается, когда взгляд его скользит мимо окна.
– Мэй Йи… я много думал о том дне, когда принёс тебе конфеты.
Дне, когда я познакомилась с парнем за окном. «Нет, – осаждаю я себя, – не думай о нём. Не сейчас».
Посол смотрит на меня с высоты своего роста.
– Что, если я заберу тебя отсюда?
Почему-то сейчас акцент его становится сильнее, чем прежде. Поверить не могу, что действительно слышу этот вопрос.
– Отсюда?
– Ты уже больше года принадлежишь только мне. Думаю, договориться с Лонгвеем будет резонно.
– К-куда? – заикаюсь я.
– В квартиру. В Сенг Нгои. Неподалёку от моей работы. Там есть бассейн и сад на крыше. Изысканная еда. Охранники у двери. Всё, чего только можно желать.
Оттуда, где я лежу, посол может показаться богом. Он возвышается надо мной подобно храмовому идолу. Золотистая кожа, круглый живот на простынях прижимается ко мне.
Бассейн. Сад. Изысканная еда. Слова, похожие на благословение, туманят голову обещаниями рая. Утопией вдали от этого логова шприцов и побоев. То, ради чего Синь истекала кровью – путь на свободу, – мне предлагают на блюдечке. Стоит схватить его, поймать, пока не исчез.
Неделю назад я сказала бы «да». Но неделю назад не было раковины наутилуса, балансирующей на откосе моего окна. Не было парня снаружи, заставляющего меня чувствовать себя голой, даже когда я полностью одета, обещающего свой путь на свободу.
Достаточно ли мне просто выбраться отсюда? Этого ли я хочу на самом деле?
Не знаю.
Да. Такое крошечное, мимолётное слово. Его так легко произнести. Хватит даже кивка.
Я открываю рот, но краем глаза замечаю ярко-алую занавеску. Слова так и не вырываются наружу.
– Мэй Йи? – Посол слегка кривит губы. Подаётся вперёд, хватает меня за руку. Это движение, лёгкое касание пальцев, вспугивает роящиеся в голове мысли. Рука его опускается ниже, устраивается на изгибе бедра.
Я должна согласиться. Должна, но не могу.
– Я… мне нужно подумать, – говорю ему.
Посол хмурится сильнее, грозовые тучи сгущаются над его головой. Серые, мрачные.
– Я думал, ты скажешь «да».
Я тоже так думала. Но оказалось, что отсюда и на свободу два разных понятия.
В его глазах, в чертах лица виднеется тьма. Проблеск мрака, который вызывает у меня дрожь. Рука посла на бедре тяжелеет; пальцы давят, давят, давят.
– Есть кто-то ещё, да? – Обвинение его подобно разряду молнии – внезапное и резкое. – Лонгвей заставляет тебя принимать других клиентов?
Пальцы на моём бедре становятся вдруг сокрушительными. С губ срывается всхлип – наполовину удивленный, наполовину болезненный. Он никогда не прикасался ко мне так, никогда не причинял боль.
Услышав стон, посол отдёргивает руку. Долго смотрит на свою ладонь, потом на меня.
– Прости. Мне жаль. Просто последнее время ты какая-то другая. И я подумал…
– У меня никого больше нет. – Эти слова мне самой кажутся ложью. Из-за парня за окном. Из-за Синь, Вэнь Кей, Нуо и Инь Ю. Столько много людей, которых я никогда больше не увижу, если соглашусь. Если выберу безопасный путь. – Мне просто нужно подумать. Будет сложно уехать от подруг…
Штормовые тучи развеялись, лишь в глазах посла ещё туман и смятение. Он отстраняется, и холодный воздух оплетает мою кожу, вызывая мурашки. Посол одевается медленно, аккуратно. Он застёгивает рубашку и закручивает запонки. Пальцы уверенно касаются мелких деталей. На лице нет ни следа эмоций, когда посол накидывает на плечи пиджак и берёт пальто.
– Я попрошу Лонгвея не запирать комнаты.
Он выходит за дверь, даже не попрощавшись.
Дверь открывается, как и обещал посол. Мама-сан не задерживается ни на секунду, она удаляется в полутьму коридора, с металлическим скрежетом отпирая остальные комнаты. Я наблюдаю за ней с порога. Ищу синяк на лице, но его нет. То ли зажил, то ли тщательно спрятан.
Кожа на бедре разукрашена пятнами – кровью, которая не может освободиться, – формой и оттенком напоминающими мне экзотический цветок. Подобные цветы украшают тела остальных девушек. Подобные цветы оплетали запястья матери, когда отец стискивал их слишком сильно.
У меня они тоже были, раньше, в первые месяцы в борделе, когда клиенты попадали в мою постель без ограничений. До того как пришёл посол и спас меня. Или это я так думала.
«Это была ошибка, – говорю я себе. – Он не хотел».
Бедро пульсирует в такт с ударами сердца, напоминая мне, что те же самые слова каждый раз повторяла мама. Она не смотрела на повязки Цзин Линь и собственные синяки, просто склонялась над огнём в печи и ждала, когда вода зашипит, как пойманный в чайник дракон.
– Он не хотел этого делать и уже извинился передо мной.
Но синяки продолжали цвести: жёлтые, зеленоватые, ярко-розовые, фиолетовые, синие – целый сад отметин, опровергающий слова отца.
– Почему мама не бросит его? – как-то вечером спросила Цзин Линь, когда я обрабатывала ужасную ссадину над её левым глазом. – Мы можем уйти и основать новую ферму. Или переехать в город.
Из уст моей сестры это звучало так просто – переехать. Как будто мы можем просто взять, загрузить все вещи в воловью повозку и покинуть этот дом. Я никогда не могла объяснить ей, почему наша мать остаётся в доме. Просто знала это где-то в глубине сердца. Отец – свой человек, знакомый. И неважно, что дыхание его каждый вечер жалит, как сосновые иголки, а пальцы оставляют синяки на коже. К этому мы уже привыкли.
Мама никогда не бросит его. Ни за что на свете. Даже ради нас.
Моя мать была не из тех людей, которые готовы идти на риск. Не как Цзин Линь. Или Синь.
А я… Не знаю, к какому типу людей отношусь я.
Девочки приходят одна за одной. Толпятся у меня в дверях, как воробьи, собравшиеся вокруг кучки крошек. Знаю, прошло не так уж много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз, но лица их словно принадлежит незнакомкам. Даже у крошечной Вэнь Кей, самой младшей из нас, в глазах таится бремя, которого не было раньше.
– Не думала, что нас выпустят так скоро, – говорит Нуо, когда все проходят в комнату. – Интересно почему?
Мне тоже интересно, что такого сказал посол, чтобы убедить хозяина отпереть не одну, а все двери. Какими бы ни были его слова, они сработали. Теперь я не сомневаюсь, что он сможет вызволить меня и из борделя.
Мысли мои всё ещё подобны неистовому тайфуну – кружатся и кружатся на дикой скорости, – такие громкие, что я едва слышу за ними рассказы девочек о времени, проведённом взаперти.
– А потом он попытался заставить меня…
Бассейн. Сад. Изысканная еда. Рай, поданный на тарелочке с голубой каёмочкой.
– …и мне пришлось звать Маму-сан.
Да. Почему я не сказала «да»? Любая бы согласилась. В одно мгновение. Да. Да. Да. Мгновение.
– …не спит по несколько дней… я слышу её крики…
Синь. А она согласилась бы? Я не уверена. Она вся горела, всегда рисковала. Её сердце, наверное, было подобно моей ракушке. Покоилось на другой стороне окна. Не скованное решётками. Близко, только протяни руку.
– Вэнь Кей, – зову я.
Все девочки оборачиваются.
– Ты когда-нибудь видела наутилус? – Я произношу это слово неуверенно, всё ещё запинаюсь.
Глаза девочки загораются. Сияние в их глубине соперничает с бременем.
– Ох, да! Отец иногда ловил их. На рынке он продавал раковины туристам. Если расколоть ракушку, можно посмотреть, как наутилус растёт. Когда он становится слишком большим для прошлой раковины, он закрывает её и наращивает новую. Снова и снова. Пока ракушка совсем не закрутится.
Последняя фраза заставляет Нуо вздохнуть:
– Как папоротник? Бабушка выращивала папоротники в саду. А ещё редис, морковку и…
– Лучше не говорить о доме, – прерывает её Инь Ю. Голос у неё ворчливый и раздраженный. Не такой, как обычно. Я замечаю винные пятна на её рабочем платье. Ещё влажные и тёмные, будто открытая рана. – Мы только сами себе делаем больнее. Ничего хорошего из этого не выйдет. Синь попала в беду именно из-за них… из-за разговоров о доме. Они вскружили ей голову.
Нет. Они не вскружили Синь голову. Они заполонили сердце, подкармливали его надеждой, и сердце росло, росло, росло. Пока старая ракушка не стала мала, и Синь не решилась нарастить новую – испробовать лучшей жизни.
Я не могу отвязаться от мысли: знал ли парень, что сокрыто внутри наутилуса? Замечали ли эти ясные, как лунное небо, глаза, что моя собственная раковина становится всё теснее? Что скоро я перестану выносить её давление?
Всё гораздо сложнее обычных «да» или «нет». Вопрос не в том, чтобы выбраться отсюда. Вопрос в том, чего я хочу больше: пентхаус посла или то, что простирается за решёткой. Привычное или рискованное.
Я не похожа на сестру. Никогда не была. Цзин Линь всегда бегала быстрей, боролась яростней. Когда она была рядом, мне даже не приходилось волноваться об этом.
Но также я не хочу быть похожей на мать. Не хочу просыпаться каждое утро, видеть, как восходящее солнце облизывает свежие раны, и в глубине души гадать, есть ли в этом мире нечто большее. Там, за горами и рисовыми полями.
Это моя жизнь. Мой риск. Цзин Линь здесь нет, она не сможет взять всё на себя.
Возможно, на самом деле я бегаю быстрей, чем всегда считала?
Не знаю, почему я думала, что добыть имена будет легко, если удастся выбраться из комнаты. Будто можно просто подойти к приспешникам хозяина и пожать им руки. Единственный способ, не вызывая подозрений, свободно перемещаться по борделю, чтобы добыть имена, – попросить у хозяина работу. Такую, которая поможет попасть на тайные собрания Братства. Такую, где необходимо разливать сливовое вино и поджигать трубки.
Работу Инь Ю.
Когда я приближаюсь к задымлённому залу, в животе словно прыгают лягушки. Я долго раздумывала, как обратиться к нему так, чтобы просьба не казалось подозрительной. Но хозяин умней, чем кажется, когда ты видишь его тяжёлые от опиума веки. Как иначе можно стать законом в абсолютном беззаконье?
Салон почти пуст. Ни клиентов, развалившихся на диванах, ни длинных трубок, пыхающих дымом в остекленевшие лица. Нуо не сидит в углу; отсутствие звуков её цитры оглушает. Я слышу каждый свой шаг, скользящий, скрипящий вместе со старым деревом.
Хозяин сидит в одиночестве, легко скрещивая ноги – я удивлена, что ему ещё присуща такая гибкость. В руке его трубка, но она опущена.
– Мама-сан сказала, ты просила встречи со мной. В обычной ситуации я бы отказал, не задумываясь, но после нашей последней беседы с твоим клиентом меня гложет любопытство.
На последнем слове он слегка склоняет голову. Но всё, что я вижу, всё, на что могу смотреть, – уродливый багровый крюк шрама. Я опускаю взгляд к полу. Зажимаю пальцы на ногах, они изгибаются под шёлком тапочек, как нанизанные на крючок черви, принесённые в жертву, чтобы поймать рыбу.
Он знает. Он умный. Страхи гудят в голове; осторожная, примерная Мэй Йи рвётся наружу, изо всех сил пытается меня остановить. Не спрашивай ничего. Просто уйди. Сядь. Подожди. Скажи «да».
Я облизываю губы, собирая разрозненные кусочки храбрости. Острых, кружащихся и совсем юных, их как раз хватает, чтобы выдавить слова:
– Я хотела спросить, не согласитесь ли вы назначить мне какие-нибудь обязанности. Мне бы хотелось научиться подавать вино.
– Хочешь, чтобы я выделил тебе работу? – Глаза его превращаются в щёлки, как у кота, дремлющего, но продолжающего следить за жертвой. Я сейчас напоминаю себе цыплёнка: напряжённая, вытянутая шея, ожидающая лезвия. И не в первый раз задаюсь вопросом: зачем я пришла сюда? Почему просто не сказала послу «да»?
Рассматриваю крепкие золотые звенья цепи на шее хозяина.
– Все остальные девочки чем-то занимаются. Мне не нравится чувствовать, будто я не заслуживаю всего, что имею.
Глядя на его губы, поджатые и искривлённые, я жду, что хозяин скажет «нет». Но он лишь медленно кивает.
– Хорошо. Ты выбрала удачное время: сегодня утром Инь Ю показала, как глупа, пролив вино на одного из клиентов. Пусть она покажет тебе, как держать поднос и поджигать трубки. Сегодня вечером ты будешь вместо неё.
Он рассказывает это, а я вспоминаю раздражение в голосе Инь Ю. Пятно на её платье. Неужели мне повезло обратиться к хозяину именно в тот день, когда идеальная Инь Ю совершила ошибку?
Всё-таки я счастливица.
Ухожу с долгим низким поклоном и надеждой, что удача меня не покинет.
11 дней
ДЭЙ
Меня всего передёргивает, пока стою у старой ржавой пушки, полный диких, неукротимых нервов. Я слегка подпрыгиваю. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Цэнгу стоит быстрее шевелить булками. Мы никогда не приходим на место одновременно. Кто-нибудь обязательно опаздывает.
Первым я замечаю его сигарету, дёргающуюся в предрассветной темноте Сенг Нгои, словно адский светлячок. Когда мы с Цэнгом впервые встретились – в ночь, когда я нарисовал линии на стене комнаты, – он похлопал упаковкой «раковых палочек» по ладони. Выбрал самую идеальную на его взгляд и прикурил. Это было столько недель, столько угольных линий и тайных встреч назад. Готов поспорить, количество сигаретных бычков, которое он оставил у Старых южных ворот, можно считать пачками.
Я перестаю подпрыгивать и задерживаю дыхание, когда Цэнг подходит ближе. Курение – один из немногих пороков, которые так и не смогли меня захватить. Возможно, потому что отец, заловив меня курением в саду камней, заставил разом осилить целую пачку. Когда она закончилась, цветом лица я мог соперничать с травой и ощущал себя самым жалким восьмилеткой во всём Сенг Нгои.
Интересно, какой бы была моя жизнь, если б получилось ко всему использовать такой подход?
– Что есть для меня? – спрашивает связной, даже не останавливаясь.
– С Лонгвеем ничего не меняется. Он по-прежнему держит меня в главном зале, пока мальчишка выполняет сделки… – Я замолкаю на полуслове, задумываясь, можно ли ещё назвать это правдой. Цзин ушёл, на прощание оставив в комнате столько кошачьей шерсти, что мне грозил аллергический ад. Нет, я не удивлён. Таких сообразительных пацанов, как он, редко встретишь на этих улицах. Должно быть, он разгадал мой план и сбежал.
Жаль, он не додумался умыкнуть у меня аптечку. Рану на руке не помешало бы ещё раз обработать.
– Что насчёт шлюхи?
Шлюха… Цэнг имеет в виду девушку в окне. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы это осознать. Чтобы сопоставить это резкое, жестокое слово с девушкой, о которой не прекращаю думать последние несколько дней. Вспоминаю, как изменилось выражение её лица, когда я положил ракушку на откос. Радость и тоска. Стопроцентный концентрат.
Она смотрела на наутилус, словно это солнечный луч в беспросветной тьме. Прекраснейшая, безупречнейшая вещь во всей вселенной.
Также она смотрела на меня. Словно я человек, которого стоит увидеть. Грёбаный герой! И от взгляда её мне хотелось выпрямиться, действительно выглядеть героем.
Тем хуже, что она ошибается. Хуже для нас обоих.
– Я проверяю её. – Выплёвываю правду, как горькую таблетку: героев здесь нет. – Она пытается добыть их имена.
– До сих пор? – рычит Цэнг.
– Я дал ей четыре дня.
– Четыре дня! – Связной резко втягивает воздух через зубы. Сигарета вспыхивает, яростно освещая его лицо. – Убийственная щедрость.
– Ей нужны они.
Четыре линии. Немалый срок для меня, но то, что я собираюсь попросить, стоит гораздо большего.
– Тебе лучше пошевеливаться. Избавься от мальчишки. Он больше не нужен, твой выпотрошенный после неудачного нарко-забега труп – последнее, что мне сейчас необходимо. Сосредоточься на шлюхе.
Избавься от мальчишки. Сосредоточься на шлюхе. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Может, если я буду прыгать достаточно быстро, то смогу вытрясти из головы его слова. Я ускоряюсь. Вверх-вниз. Вверх-вниз.
– Ты вообще меня слушаешь? – Сигарета Цэнга истлела до самого фильтра, а значит, он стал раздражительнее, чем обычно. В глазах связного отражается последняя затяжка, пока он наблюдает, как я прыгаю. Вверх-вниз.
– Мне они оба нужны. – И план А, и план Б. – Пацан – мой единственный способ попасть в бордель. Он понадобится мне, когда девчонка всё разузнает.
– Почему шлюха не может сделать всё сама?
Подошвы мои касаются земли. Больше не отрываются. Я прямо смотрю на Цэнга. На оранжевый огонёк, задыхающийся в клубах дыма. Почти мёртвый.
– Хватит говорить это слово, – требую я.
На губы Цэнга наплывает ухмылка. Он разражается смехом.
– Кажется, кое-кто втрескался по уши? Да уж, союз, заключённый на небесах: проститутка и…
– Мы всё обсудили? – Прерываю я связного. Сигарета его мерцает и гаснет.
– В следующий раз дай мне результаты. – Цэнг выдёргивает изо рта мёртвый, дымящийся фильтр и отшвыривает в грязную лужу, где он, шипя, вещает свою жалкую эпитафию. – Сконцентрируйся, Сан Дэй Шин. Время выходит.
МЭЙ ЙИ
Инь Ю слишком крепко сжимает пальцы, показывая мне лакированный сервировочный шкаф. Костяшки так белы и натянуты, что мне становится страшно: вдруг графин лопнет от её прикосновения.
Подавать вино и поджигать трубки – задача простая, но Инь Ю относится к ней так, словно это священнейшая обязанность. Она вручает мне блестящее красное рабочее платье, бесконечно сыпля инструкциями:
Подходи по первому зову.
Следи за бокалами; не забывай наполнять.
Наливая, каждый раз кланяйся.
Не смотри им в глаза.
Список всё пополняется и пополняется, голос её ни мягок, ни резок – напряженный, как туго натянутая верёвка. Нельзя осуждать Инь Ю за это расстройство. С самого первого дня, с тех пор, как нас, несчастных и дрожащих, вырвали из фургона Жнецов, подавать вино было только её обязанностью. Первый шаг, чтобы самой когда-нибудь стать Мамой-сан. А тут я – являюсь и забираю всё, даже не извинившись.
– Я не хотела. – Самое честное, что можно сказать вместо извинений, вместо правды.
Улыбка Инь Ю такая же вымученная, как и её слова. Она опускает взгляд на свои напряжённые пальцы.
– Не ты пролила целый графин на господина Смита. На самом деле, я боялась, что последствия будут хуже. Кажется, мне даже повезло.
Я хочу рассказать ей. Рассказать всем о парне за окном, о ракушке и обещании внешнего мира. Но потом вспоминаю о Синь, и одной мысли достаточно, чтобы предать молчанию любые слова, которыми хочется поделиться.
Так что я просто беру поднос и принимаюсь за работу. В первую ночь диваны в главном зале занимают одни лишь клиенты. Ни одного члена Братства. И сегодня, второй ночью, я покусываю губы изнутри, стараясь сдержать страх. Завтра четвёртый день, а это значит, что совсем скоро парень снова появится в окне моей комнаты. Если сегодня не будет собрания Братства… если я не узнаю их имена…
Не знаю, почему от этой мысли мне становится так тошно. Ведь пентхаус в Сенг Нгои по-прежнему ждёт меня. Ждёт бассейн, в котором я не смогу даже поплавать, потому что сразу же пойду ко дну.
Но я вхожу в зал, и первым вижу лицо хозяина. Осматриваю сидящих на диванах мужчин и понимаю, что все они одеты в черно-алые одежды. Лишь у троих в руках трубки. Все взгляды прикованы к главному человеку, присутствующему здесь, к тому, кого все мы боимся.
Я держусь в углу, прижавшись плечом к сервировочному шкафу. В другом углу комнаты сидит Нуо, одетая в такое же красное платье с глубоким вырезом, как у меня, пальцы её порхают над струнами. Мелодия, которую она играет, так тиха, что я даже сомневаюсь, слышу ли её. Впрочем, слух мой сосредоточен на другом, ловит каждое слово мужчин.
Их десять; некоторые уже в возрасте, с седеющими волосами и нахмуренными бровями. Знаю я только Фанга. Он сидит в дальнем углу, лицо столь же свирепое, как вытатуированный на нём дракон.
Я прислушиваюсь, ловя имена, но мужчины не очень-то дружелюбны друг с другом. Они швыряются титулами. Фанга называют Алый Полюс. Мужчина с золотыми зубами и четырьмя глубокими царапинами на щеке – Мастер Благовоний. Ещё один мужчина со снежно-белыми волосами известен как Белый Веер. Я запираю титулы глубоко в груди и стараюсь не паниковать.
Зачем паника, когда меня ждёт сад на крыше? Продолжит ли посол приносить цветы, когда у меня будет целый сад?
Собрание тянется долго. Каждый мужчина даёт отчёт: числа, прибыли, убытки и смерти. Хозяин слушает, лицо его твердо, как камень, пока он делает заметки в книжке из бумаги и красной кожи.
Я слушаю, уши ловят каждое слово в поисках имён, слух натянут до боли. К концу собрания мне удаётся добыть четыре: Фанг. Люнь. Нам. Чан Кит. Пять, если считать Лонгвея. Но его имя знает каждый.
Фанг. Люнь. Нам. Чан Кит. Я удерживаю имена на кончике языка. Беззвучно повторяю их, чтобы сохранить в памяти. Опять и опять, и опять. Пока они не превращаются в одно длинное имя без единого пробела: Фанглюньнамчанкит. Я повторяю его вновь и вновь – безмолвную молитву, – пока мою стаканы и складываю тонкие курительные трубки.
10 дней
ЦЗИН ЛИНЬ
Новый брезент я искала целых два дня. Два дня копалась в кучах тошнотворного мусора. В итоге, пришлось всё же посетить лавку господина Лама. Воспользоваться деньгами из оранжевого конверта.
Теперь у меня есть брезент, но нет места, где его расположить. Мои любимые местечки уже заняты. Некоторые забили взрослые бродяги, мужчины и женщины, которые забиваются в тёплые местечки, со скомканными газетами и в плесневеющих, изъеденных молью пальто. Другие заняты стайками костлявых сирот. Они встречают меня дикими, голодными глазами. Оскаленными зубами. Я иду быстрей, опустив голову и надеясь, что им не удалось рассмотреть моё лицо. Надеясь, что мир не сошёлся клином на одном Куэне. Другие возможные места, у водопроводных кранов и канализационных решёток, слишком открыты. А мне нужно расположиться в стороне. Подальше от шайки Куэна.
Уже два дня мне удаётся избегать его приспешников. Что не так-то просто даже в этом лабиринте закоулков и вечной ночи. Он продолжает охоту – трижды мне удавалось спрятаться за дверью магазинчика или в переулке, скрываясь от его парней. Они рассредоточились, бродят парами. Прочёсывают каждую улочку снова и снова. В руках поблескивают ножи.
Куэн жаждет крови.
Я должна всегда быть на шаг впереди него.
Так что я продолжаю идти. Ищу место, скрытое от глаз. Безопасное. Держусь подальше от главных улиц. Подальше от старушек, сплетничающих вокруг столов для стирки, играющих в карты и гадающих друг другу по ладони. От матерей, стоящих на коленях у водопроводных кранов и оттирающих пятна соуса с рубашек своих домочадцев. От фабрик, где мужчины долгие часы гнут спины, разливая по формам жидкий пластик.
Но глаза есть повсюду. Даже в самых уединённых уголках. Мимо шаркает старик, собирая лом, как воробей – солому для гнезда. Он с таким скрежетом откидывает найденные куски в тележку, что меня пробирает дрожь. Иду быстрей и сворачиваю за ближайший угол. Слишком быстро. Не остановившись, чтобы прислушаться к чужим шагам.
Я первая вижу мальчишек. Их двое, идут медленно. Прочёсывают каждое крыльцо и зарешёченное окно, держат ножи наготове. Ноги ещё спешат, ещё стремятся вперёд, когда мальчишки замечают меня.
Ближайший из них замирает. Морщит нос, а потом выпаливает:
– Это он!
В игру вступает дикарка. Она разворачивает меня на полушаге. Свет фонарей расплывается перед глазами. Гравий хрустит под ногами. Шаг, рывок, рывок. Я пускаюсь бежать, не успев даже разглядеть, куда ведёт улица.
Здесь нет ни просветов, ни трещин, в которых можно спрятаться. Переулок, из которого я вышла, далеко позади. Эта улица принадлежит крылечкам магазинов и запертым лестницам. Одни ворота приоткрывается, едва не бьют меня по лицу белыми прутьями…
Прочь с улицы! Дикарка не колеблется. Она прыгает. В открытые ворота. Мимо испуганного старика с ключами в руках. Вверх, вверх, вверх по ступеням.
Дом похож на тот, в котором живёт Дэй. С лестницей, которая изгибается и изгибается, поднимаясь всё выше, как бесконечная скрепка. Шум разносится далеко в пустом пространстве. Я слышу, как мальчишки Куэна тяжело дышат и громко топают по ступенькам. Разворачиваю свой драгоценный, трепещущий на бегу брезент и отпускаю его. Проклятия, доносящиеся вслед, и звук распарываемого пластика толкают меня вперёд – мимо одинаковых зарешёченных дверей. Целых десять этажей.
А потом наступает конец. Последняя дверь. Но она не зарешёчена. Даже не заперта. Никакого сопротивления, когда я врезаюсь в неё, вырываясь на свободу.
Вода. Она повсюду. Падает с тёмного-тёмного неба. Веснушками осыпает моё лицо. Ручьями стекает у ног. Влага просачивается в ботинки. Я плюхаю, скольжу по разливающимся лужам мимо забытого кем-то зонтика от солнца, между двумя драными матрасами. До самого края.
Крыша этого здания ниже соседних на четыре этажа, как минимум. Просвет есть только один, в том месте, где четвёртая стена не примыкает к другому дому. Слишком далеко, чтобы перепрыгнуть. Да и прыгать некуда: все окна передо мной плоские, без выступающих решёток.
Единственный путь – вниз. Где мерцают, тускнеют и умирают капли дождя. Пропасть поглощает их. Но её чернота не повсюду. Из стен выступают террасы, их покатые козырьки, как древесные грибы, цепляются за дальнюю стену. Но добраться до них…
От этой мысли волосы встают дыбом.
За спиной с грохотом распахивается лестничная дверь. Щенки Куэна вываливаются на крышу.
– Попался! – Первый мальчишка замечает меня на краю и замедляется. Теперь шаги его не поднимают брызг. Клинок зажат в руке. – Куэн ждёт не дождётся встречи с тобой, Цзин!
Бороться или бежать. Я перевожу взгляд с ножей на скользкие и влажные металлические козырьки. В пропасть.
– У него на тебя планы, – продолжает мальчик, подступает ближе. – Святая каша госпожи Пак, не хотел бы я оказаться на твоём месте.
– Или в твоих ботинках! – ржёт его напарник.
Не могу прыгнуть. Слишком далеко. Слишком мокро.
Но и вступить в бой с мальчишками не могу. Меня либо порежут, либо убьют.
Дикарка оборачивается к краю.
И прыгает.
Внутренности подпрыгивают к самому, самому, самому горлу. Руки содрогаются, цепляются за воздух, за пустоту, похожую на ту, что сейчас в моём желудке. Капли дождя вокруг меня ловят горящий в окнах свет, мерцают подобно звёздам. Они кажутся практически неподвижными, но правда в том, что мы падаем вместе.
Первыми металла касаются ботинки. Их сделанные во Внешнем городе подошвы цепляются за поверхность, несмотря на влагу. Прилипают. Колени подгибаются, руки распластываются по металлу, помогая удержаться.
Получилось. На пару секунд я замираю в позе лягушки. Ошеломлённая, дикая. Ругань преследователей падает вниз вместе с дождём. Я поднимаю голову и замечаю, что первый мальчишка прячет нож. Но не уходит. Он стоит на краю, взволнованно кривя губы, дёргая ногами.
Собирается прыгнуть следом.
Я карабкаюсь на край козырька. Вокруг лишь бельевые верёвки и трубы слишком слабые, чтобы меня удержать. Все террасы зарешёчены. Но между зданиями есть переход, бамбуковый мостик, сцеплённый проволокой. Чтобы добраться до него, снова придётся прыгать.
На этот раз я не сомневаюсь. Щенок Куэна сгибает ноги, готовясь к рывку. Мы взмываем в воздух одновременно. Отчаянные птицы с подрезанными крыльями, мёртвый груз.
Я приземляюсь. Мостик качается, прогибается. Я хватаюсь за проволочное ограждение, встаю и вбегаю в очередной коридор. Старые лампы, свет их подрагивает, как тот мост. Мерцает. Не уверена, прыгнул ли мальчишка и преследует ли он меня. Но мчусь вперёд, словно это так. Пролетаю мимо зарешёченных дверей. Мимо набитых мусорных мешков. Стен, покрытых плесенью и облезающей краской. Под слабым, болезненным светом всё кажется чёрно-белым. Как в ночном кошмаре.
Коридор заканчивается очередной лестницей, очередным выбором. Вверх или вниз?
Крик с другого конца коридора не даёт время для раздумий. Мальчишка справился. Силуэт его приближается. Движется слишком быстро в мерцающем свете. Словно сотканный из теней монстр.
Вверх – выбираю я. Икры кричат от напряжения. Забиваются, горят огнём. Лёгкие одновременно переполнены и пусты. Хватают воздух, но не могут его удержать. Но я преодолеваю боль и ступеньки. Множество этажей до следующей крыши.
До самого высокого уровня. Где всё открыто и мокро. Я не знаю, куда бегу, но ноги уносят меня всё дальше. Между рядами верёвок с выцветшими майками и штанами. Мимо растений в горшках, стебли которых склоняются под натиском ливня. Сквозь высокий лет антенн. Мимо пары несчастных соловьёв, оставленных в куполообразной клетке забывчивым хозяином. Таких промокших, что даже песня их звучит тяжело, мокро.
Шаг за шагом, нога следует за ногой. Вперёд, вперёд, вперёд. Этого требует дикарка внутри меня – и я выполняю.
Но потом я вижу то, что заставляет меня замедлиться. Остановиться.
Дэй. Сгорбившись, он сидит на краю крыши. Там, где мы сидели много дней назад, с булочками и солнечными лучами. Он всё смотрит, смотрит вдаль. Так же, как тем утром. На небоскрёбы города, частые и высокие, как бамбуковый лес. Их окна бешено мерцают сквозь струи дождя.
Должно быть, он пришёл посмотреть на рассвет. Увы, не повезло. Сегодня солнца не будет. С таким-то ливнем.
Дэю, возможно, и не повезло, зато везёт мне. Подхалим Куэна ни за что не полезет ко мне, когда увидит того самого парня, который всего несколько дней назад наводил на них дуло пистолета.
Я права. Преследователь пролетает сквозь завесу мокрых джинсов и кофт. Замирает. Он щурится, глядя прямо на спину Дэя. Мы стоим друг напротив друга – напряжены, еле дышим, смотрим глава в глаза – и ждём.
Мальчишка Куэна отступает. Медленно-медленно исчезает за завесой одежды. Уходит.
Дэй снова спас меня. Даже не подозревая об этом.
Я шумно выдыхаю. Колени дрожат.
– Цзин?
Оборачиваюсь и замечаю, что Дэй смотрит на меня. На голове парня капюшон, так что я вижу только лицо, все в каплях, стекающих по коже. Есть что-то в выражении его лица. Странное чувство… Печаль, злость, нужда. Я не могу определить его, и от этого становится не по себе.
Я не подхожу к краю, на котором он сидит. Слишком скользко и мокро сейчас здесь. Один неверный шаг – и ты полетишь вниз. Но Дэй сидит так же, как и в прошлый раз: ноги свисают над пропастью, болтаются над огнями Внешнего города. Безрассудно и дико. Словно желают рухнуть вниз.
– Где ты был? – Он хмурит брови. – Я начал беспокоиться.
Беспокоиться? Я вновь вглядываюсь в его лицо. Слишком много эмоций. Слишком. Не могу понять, лжёт он или нет. Мои инстинкты слабеют.
Секреты Дэя ещё роятся у меня в голове. Густо и размыто, как бьющий с неба ливень. Пока мы здесь, можно, по крайней мере, попытаться узнать правду. Правду Дэя.
Он отворачивается обратно, к стене падающего дождя. Я делаю глубокий вздох. Слишком глубокий – лёгкие содрогаются, словно тонут в дожде.
– Я видел тебя.
Плечи его деревенеют, и я осознаю, что есть ещё одна причина, по которой предпочитаю стоять так далеко. Чтобы между нами было расстояние, и я могла спокойно сбежать, если что-то пойдёт не так. Если вдруг секрет, который я раскрыла, не совместим с жизнью. Если Дэю действительно нельзя доверять.
– Я видел тебя, – говорю снова, – с мужчиной. С тем, который несколько ночей назад принёс тебе деньги.
Дэй не двигается довольно долгое время. По пропитанной влагой толстовке барабанной дробью стучат капли. Он словно храмовый идол, согнувшийся и неизменный. Мне уже начинает казаться, что ветер просто унёс последние слова.
Но потом Дэй оборачивается. Выражение мокрого от дождя лица говорит, что он слышал каждое слово.
– Кто он? – Я упираюсь ногами в мокрую-мокрую крышу. Снова готова бежать. Перевязанная рука тянется под тунику за ножом, сжимает рукоять. – Почему приносит тебе деньги?
Дэй смотрит на меня и молчит, плотно сжимая губы. Они странного синеватого оттенка – парень слишком долго провёл на крыше под проливным дождём.
– Почему ты не можешь уехать отсюда? – продолжаю я. – Если так опасно, что Братство может узнать, кто ты такой, почему ты до сих пор здесь?
Дэй встаёт – гораздо быстрее, чем стоит на скользком краю крыши. А потом идёт ко мне, всё так же крепко сжимая губы. С каждым его шагом, я отступаю назад.
– Ты кто-то важный, да? В ином случае, зачем притаться от Братства? Ведёшь себя как бродяга, поэтому они тебя не подозревают. Прячешься на самом видном месте.
Дэй запихивает кулаки в карманы. А я замечаю, что губы под изогнутой тканью капюшона уже не сжаты в бритвенно-тонкую линию. Изгибаются, кривятся, искажают его лицо. Я жду, когда они разомкнутся. Скажут, что я ошиблась.
Но Дэй молчит, продолжает свой путь. Огибает меня и уходит прочь. Шаги его хлюпают к ближайшей лестнице. Сама того не желая, я кидаюсь следом. Рука отпускает рукоять, тянется за парнем. Хватает край промокшей толстовки.
– Дэй, мне нужно знать…
– Нет, – отрезает он, – не нужно.
Он прав и вместе с этим ужасно, ужасно ошибается. Возможно, мне не нужно знать. Но я должна. Мне необходима опора, якорь. Мне необходимо доверять кому-то, как бы сильно ни убеждала себя в обратном.
Потому что я устала. Устала бежать. Устала вечно оглядываться. Сражаться, бороться, быть одна. Я устала от бандитов, наркосделок и бессмысленных поисков. Я хочу, так хочу поверить, что Дэй хороший. Что он заслуживает доверия. Несмотря ни на что.
Я хочу чувствовать себя в безопасности.
Дэй пытается идти дальше, но я не отпускаю. Ботинки скользят, едут по влажной крыше. Он протаскивает меня за собой целый ярд, прежде чем остановиться и оглянуться.
– Отпусти, Цзин. – Дэй вырывает толстовку из моих пальцев. Рукой он случайно задевает глиняный горшок. Он скатывается с уступа, на котором стоит, осыпая крышу землёй, осколками и пожухлыми листьями. – Тебе же лучше, если ты ничего не будешь знать.
– Чем? – Воздух вокруг словно дрожит, и я понимаю, что кричу. Визг прорывается сквозь завесу капель – слишком напряжённый, слишком тонкий. – Чем лучше?
Но даже если Дэй и замечает, как тонок мой голос, как сильно он похож на девчачий, он этого не показывает. Ничего не показывает. Выражение его лица задумчиво и спокойно. Утонуло в дожде.
– То, что ты видел… оно ничего не меняет. Мы по-прежнему работаем на Лонгвея. Я доверяю тебе и знаю, что ты ничего им не расскажешь.
Доверяю. Слово прокисшим осадком остаётся на языке, как тухлое мясо. Парень передо мной говорит его так бегло, так бездумно. Словно давно отточил его произношение.
Мысли кружатся в голове. Пусть Дэй отказывается отвечать, но я ещё могу использовать увиденное в своих целях.
– Если хочешь, чтобы я молчал и продолжал работать, дай больше денег.
– Больше денег?
– Да. Мне нужно накопить достаточно, чтобы снять у Лонгвея девочку, – говоря это, я смотрю мимо него. Сосредотачиваюсь на разбитом горшке. Рассыпанная по крыше земля очень напоминает кровь, тёмными разводами растекающуюся в воде.
Дэй прищуривается, странно, неодобрительно:
– Хочешь снять девочку?
– Да. – Стараюсь, чтобы сейчас голос звучал особо гортанно. Хрипло и резко.
– Зачем?
– У тебя свои дела, у меня свои. Если не хочешь, чтобы я всё рассказал Лонгвею, плати деньги.
– Отлично. Буду отдавать половину своей доли. Но не надейся, что я присоединюсь к вашим играм.
В словах его сквозит отвращение, и я сознаю, как мерзко звучит это требование. Какая-то частичка души желает рассказать Дэю, что я ищу. Почему живу в этом ужасном, зловонном лабиринте. Но невысказанные секреты продолжают стоять между нами. Мои по-прежнему цепляются за меня, его – за него.
Дэй быстро идёт к лестнице. Я не пытаюсь его остановить.
И всё вдруг меняется. Капли начинают больнее бить по лицу. Кусать, а не жалить. Гроза нарастает, рокочет. И всё становится белым.
Град. Он кусается и царапается. Грохочет по крыше. Соловьи больше не поют – они пронзительно кричат. Растения в горшках вздрагивают под ударами. Одежда срывается с верёвок, точно осенние листья.
Сгорбленная фигура Дэя, пробирающаяся к лестнице, расплывается вдали. Воздух между нами размыт и туманен, как разбитый экран телевизора. Но я всё же замечаю, как он ненадолго останавливается, прежде чем уйти. Кричит сквозь грохот льда:
– Сделка через два дня! Встретимся на месте!
И он исчезает. Мне тоже стоит уйти отсюда. Быстрей, пока приспешники Куэна не решили вернуться с подмогой.
Град обрушивается с новой силой. Белый, острый, болезненный. Его завеса такая плотная, что за ней не видны даже огни Внешнего города. Я не вижу даже лестницу, на которой скрылся Дэй. И на мгновение кажется, что я вообще не в городе. Я одна. Снова, как и всегда. Небо вокруг меня так яростно и свободно.
Дэй. Безопасность. Всё это неважно. Не ради этого я здесь. Не ради этого борюсь за жизнь.
Я прорвусь сквозь бурю и найду сестру.
МЭЙ ЙИ
Парень за окном выглядит уставшим. Когда он появляется за преградой из стекла и прутьев, я тушу фонарики, чтобы лучше его видеть. Щёки и кончик носа у него пылают цветом, яркие от воды и холода. Тёмные глаза влажно блестят, кожа под ними серее и темнее.
Но от его вида по-прежнему захватывает дух – кожу покалывает, словно заледеневшая я попала в облако горячего пара. Ощущение, похожее на панику, только сильнее. Оно превозмогает всё: обещание посла, синяк на бедре, смех золотозубых головорезов Братства. Есть только парень и его ракушка. Я и звёзды на потолке. И хрупкая ваза с цветами.
– Я справилась, – выпаливаю я, хоть и не планировала этого делать. Долгими часами я взвешивала в уме имена. Риск, который они несут. Теперь просьба парня уже не кажется мне такой незначительной.
Он тяжело вздыхает. От дыхания повсюду клубятся облачка пара, напоминая о туманах, которые укрывают рисовые поля в волшебный предрассветный час. На мгновение пар становится таким густым, что даже парень исчезает. Капли собираются на окне, скатываются вниз, будто слёзы.
– Сегодня утром мне как раз не помешают хорошие новости, – сообщает он сквозь запотевшее окно с потоками воды. – Я устал.
– Слишком много восходов?
– Недостаточно, – отвечает он.
Моя рука лежит на оконной решётке. Холод проникает сквозь стекло, кружит рядом с прутьями. Зима пробирается в трещины подобно муравьям, медленно, но уверенно, непреклонно.
Парень тоже это ощущает. Он весь дрожит, одетый лишь в чёрную толстовку с капюшоном. Она вся промокла, как тряпки, которыми я промывала ссадины Цзин Линь. Неудивительно, что зубы его так стучат.
Жаль, я не могу протянуть руку через окно. Нет, не для того, чтобы забрать ракушку или почувствовать дождь. Мне хотелось бы прикоснуться к парню, подарить кусочек окутывающего комнату тепла, от которого меня бросает в пот.
Очередное невыполнимое желание.
Но пусть я не могу поделиться с ним теплом, я могу назвать имена. Попытаться вернуть на лицо улыбку. Если парень красив, даже когда хмурится, не представляю, каким прекрасным он будет с настоящей, искренней улыбкой.
– Вчера в зале собрались десять человек. И хозя… Лонгвей. – Произносить это имя вслух кажется ужаснейшим из грехов, но я выдавливаю его из себя. Парень даже не морщится. – Они редко называли друг друга по именам. Мне удалось выяснить лишь четыре.
Гость не улыбается, но и не хмурится. Он смотрит на мои пальцы, продетые сквозь оконную решётку, словно знает, как отчаянно мне хочется преодолеть её.
– Какие же?
– Первый Фанг. Мужчина с драконом на лице. Он каждый месяц собирает для Лонгвея дань. Его главная обязанность… забирать деньги у тех, кто не хочет платить. Все называют его Алый Полюс.
Парень кивает:
– Продолжай.
– Есть Люнь. Он отслеживает большую часть сделок с наркотиками. Мужчину с золотыми зубами зовут Нам. Чем он занимается, не знаю, но его зовут Мастер Благовоний. – Тревога, много часов назад посеянная в моём животе сладковатыми парами опиума, перерастает в настоящую боль.
Я не обязана это делать. Можно отвернуться. Притвориться, будто ничего не случилось. Будто я никогда не мечтала вновь увидеть сестру. Или съездить к морю. Можно посидеть, подождать и сказать послу Осаму «да».
Эти мысли заставляют меня ёрзать на кровати. Бедро простреливает болью. Напоминанием резкой хватки пальцев посла.
– Фанг. Люнь. Нам. – Парень считает имена, три пальца показываются из низко натянутого рукава. – Кто четвёртый?
Дыхание перехватывает. Я смотрю на его пальцы, пронзающие холодный воздух, словно оленьи рога. Они перепачканы грязью, костяшки сбиты, а ногти обгрызены под самый корень. Вспоминаю, как они держали ракушку, так осторожно, словно внутри неё ещё теплилась жизнь, выстраивая камеру за камерой.
Эти пальцы просто так не оставят синяков.
– Чан Кит, – выдыхаю я. – Последний Чан Кит.
– Отлично, – соглашается парень. – Ты права.
– Ты… ты знал? – У меня в горле встаёт ком, словно воздушный шарик, который вот-вот лопнет.
– Да, – кивает парень. Волосы, тёмные, как воронье крыло, падают ему на щёки – смягчают острые скулы. – Я проверял тебя. Хотел узнать, сможешь ли добыть информацию. И ты отлично справилась.
– Значит, остальные шесть имён… они тебе не нужны?
– На самом деле, нужны. В каком-то смысле. – Он прикусывает губу. Должно быть, он часто это делает, потому что кожа в этом месте слегка кровит. – Скажи, у них был гроссбух?
– Гроссбух? – Слово непривычно перекатывается на языке, толстое и неповоротливое.
– Он выглядит, как большая записная книжка, – объясняет парень. – В нём хранятся все данные: имёна, даты, числа. Все записи о делах Братства.
Я вспоминаю собрание, красную книгу на коленях наркобарона. Ту самую, в которой он царапал заметки чёрными чернилами.
– У хозя… у Лонгвея есть книга. Он писал в ней.
– Ты видела, что он записывал?
– Да, – выпаливаю я, но останавливаюсь, ощущая, как пятна стыда расцветают на щеках. – Но я… не умею читать.
– Не страшно, – отвечает парень, голос его мягок. – Эта книга… куда Лонгвей положил её после окончания собрания?
– Я…
Я замолкаю, вспоминая окончание вечера. Мужчины не задержались в зале. Большинство вышло через главный коридор. Несколько человек отправились в комнаты девочек. А Лонгвей… напрягаю мысли, пытаясь вспомнить, куда исчез хозяин, распустив собрание. Я была слишком занята, пыталась укоренить в памяти четыре найденных имени.
– Не помню. Наверное, забрал к себе в кабинет.
– В кабинет?
– Он на втором этаже. Наверное. Я никогда туда не поднималась, – отвечаю ему.
– Как думаешь, ты сможешь выяснить это наверняка?
Одно дело подслушать имена. Но копаться в кабинете хозяина… эта игра – этот риск – принимает такие обороты, что у меня скручивает живот. Должно быть, парень замечает это в моём лице, потому что не ждёт ответа:
– Слушай, я знаю… знаю, что это опасно. Но я бы не попросил об этом тебя, если бы был другой выбор. Но мне нужно это. Нужна твоя помощь.
Нужно. Голос его срывается на этом слове с отчаянием, которое невозможно подделать.
– Зачем?
– Потому что каждое утро, просыпаясь, я мечтаю об иной жизни. А это единственный способ её заполучить. Единственный мой путь домой. – Голос его такой же разбитый, как алеющие костяшки. От его звука я лишь сильней вжимаюсь рукой в решётку.
Дом. Слово это вспыхивает в моей груди, горячее, как уголь. Мне так хочется впитать в себя зелень рисовых полей и далёкие горные склоны. Хочется найти сестру и крепко её обнять. Хочется снова увидеть настоящие звёзды.
– Нам… нам нельзя думать о доме. Это только причиняет боль, – говорю я и уже по ответному взгляду знаю: он прекрасно всё понимает. Грудь его пронзает та же горько-сладкая золотистая агония. – Но я всё равно это делаю.
– Откуда ты?
– Я выросла там, где есть огромные рисовые поля. И горы. И стада водяных оленей, плещущихся, как рыбы, в утреннем тумане. – Я делаю паузу, понимая, что отхожу от темы. – Неважно. Я всё равно не смогу вернуться. Отец… он снова продаст меня.
Взгляд парня ожесточается. Я вижу, как шевелится его челюсть. Вперёд и назад, беззвучно скрежеща зубами.
– Отец так поступил с тобой?
– На ферме от меня было мало пользы. Урожай засыхал. Мы голодали. – Мне претит сама мысль, что приходится его защищать. Мужчину, после которого осталось больше ссадин и пустых бутылок водки, чем он мог сосчитать. Да, мы голодали, но он страдал от бесконечной жажды. Уверена, отец пропил все деньги, которые несколько лет назад принесла ему моя плоть.
– Это не оправдание… – парень обрывает себя на полуслове. Знаю, он собирался сказать что-то ещё, яростное и пламенное. Но сдержался. Оставил огонь гореть в груди. – Тогда куда ты направишься? Когда выберешься отсюда.
Мне неведом ответ на его вопрос. Взгляд мой вновь цепляется за ракушку. Я тщательно ощупываю каждый уголок сердца в поисках слов. Идеи, которую можно назвать парню. Но внутри пусто.
Он замечает, как я смотрю на наутилус. Сам находит ответ.
– Я знаю, ты хочешь увидеть море.
Ладонь его касается стекла почти зеркально моей. Так близко. Меньше дюйма. Я на мгновение закрываю глаза, представляя, что между нами не существует ни металлических решёток, ни холода.
– Я тоже хочу, чтобы ты его увидела.
Я поднимаю веки, а он по-прежнему здесь. Глаза такие бездонные и глубокие, ночное небо полное звёзд. Если присмотреться, я могу увидеть в них своё отражение. Крошечное, дрожащее созвездие. Совсем как те, которые мы с Цзин Линь находили на небесах.
– Я постараюсь, – шепчу в ответ. Найти гроссбух. Увидеть море.
Его улыбка касается глаз с моим отражением. Это ослепительно. Так всегда говорит Вэнь Кей, описывая, как солнечные блики играют на воде. Интересно, похожи ли они?
Парень резко поворачивает голов набок, словно далёкий голос зовёт его по имени. Имя. Я до сих пор не знаю его. Не знаю, но чувствую к нему себя ближе, чем к клиенту, который согревает мою постель раз в несколько ночей.
– Мне пора идти. – Парень начинает суетиться. – Вернусь через несколько дней.
– Постой. – Я прижимаюсь щекой к решётке, умоляя его остановиться. – Я даже не знаю твоего имени.
Он замирает на полушаге, занеся ногу над острыми осколками бутылки из-под рисовой водки.
– В следующий раз. Когда ты назовёшь мне своё.
И он исчезает. Остаётся только наутилус за стеклом, слёзы дыхания на окне и мои пальцы, по-прежнему тянущиеся сквозь решётку.
ЦЗИН ЛИНЬ
Град не долетает до нижних этажей. Сквозь окна и трубы вырывается жар. Поглощает ледяные шарики до того, как они коснутся земли. Спускаясь с последнего пролёта лестницы, я ощущаю себя удивительно тепло. Но чувство это мгновенно исчезает, стоит раздаться его голосу:
– А я-то всё думал, когда же ты, наконец, спустишься.
Нога замирает на последней ступеньке. Застывает. Все мышцы резко напрягаются.
– Что, теперь рядом нет большого мальчика с пистолетом, который мог бы тебя защитить? Да, маленький засранец? Он ушёл. – Я слышу насмешку в голосе Куэна. Она сквозит в каждом слове. – Остались только мы с тобой.
Должно быть, щенки Куэна успели вернуться в стаю. Доложили, где меня найти. Я оборачиваюсь и прыгаю почти одновременно. Приземляюсь на корточки, как паук сброшенный с паутины.
Он прав. Здесь сейчас только мы: я и Куэн. Лицо его ещё запятнано кровью. Многодневной и тёмной. Она похожа на татуировку дракона: извивается и скручивается вокруг раздувшегося фиолетового носа. На всём его лице не опухли только губы. Они изгибаются в оскале, открывая блестящие жёлтые зубы.
Но потом я замечаю, что Куэн держит в руках, и совершенно забываю об его уродливом лице.
Чма вырывается – извивающийся комок серого меха и когтей. Куэн крепче сжимает локти. Кот рычит. Низко и протяжно. Этот звук повсюду. От него сердце моё обливается кровью.
– Отпусти его, – выпаливаю я и сразу же понимаю, что стоило промолчать. Голос дрожит, разливаясь по улице, выдаёт слабость.
Куэн выплёвывает ругательство, что-то очень похожее на паразит. Хватает Чма за загривок. Кот рычит, царапается и извивается, но Куэн крепко держит его на вытянутой руке. Будто мешок мусора. Свободной рукой он достаёт из-за пояса нож. Ясную, серебристую угрозу.
Я кидаюсь вперёд, но стою слишком далеко. Не успеваю вовремя.
Нож Куэна движется быстро. Мерцает, как вспышка. Яростное рычание Чма прерывается, становится слишком похожим на человеческий крик. Он разрезает воздух, ударяет меня под дых.
У меня нет шансов. Я маленькая, я в меньшинстве. Где-то поблизости, должно быть, ждут ещё несколько дюжин его приспешников – множество клинков, таящихся во тьме. Но я не останавливаюсь.
Наверное, Куэн ждал, что я остановлюсь или развернусь. Он не готов к удару, когда наши тела сталкиваются. Мой вес сбивает его с ног. Утягивает нас обоих на землю. И хоть я в запале, я тоже совсем не готова. Зла и импульсивна. Борюсь, колочу его кулаками. Но мои костяшки ни в какое сравнение не идут с ножом Куэна.
И как большинство парней, он сильнее.
Куэн рычит и перекатывается на бок. Я слетаю с его груди. Правое плечо больно ударяется о бетон. Где-то посреди этого хаоса я слышу крики Чма. Он ещё жив. Жив, но бьётся в агонии.
Теперь Куэн сверху – гора мускул и расцвеченной синяками плоти. Краем глаза я замечаю блестящее лезвие его ножа. Запятнанное алой кровью Чма. Оно опускается, взрезая воздух между нами. Прямо к моему горлу.
Многие годы безумных побоев отца научили меня правильно уворачиваться. Избегать большей части ударов. Я изгибаюсь. Металл проводит по шее тонкую огнненную линию, боль кипятком растекается по коже. Мой левый кулак взлетает в воздух. Устремляется к сломанному, опухшему носу парня.
Куэн визжит, скатываясь с меня. Кидаюсь как можно дальше, ковыляю в конец улицы.
Появляются другие мальчишки. Я ожидала, что они тоже будут злиться и издеваться, но в них нет той ярости, что кипит в Куэне. Взгляд мечется среди них, пытаясь отыскать Бона. Но его нигде нет. Остальные ребята взволнованы, почти испуганы. Они смотрят, как главарь подскакивает на ноги, кидается ко мне со звериным рыком.
Порез на шее пульсирует болью. Освобождает голову от тумана злости. Я бросаюсь в сторону, где-то между прыжками и болезненными проклятиями нахожу Чма. Кот свернулся в клубок у кучи мусора. Его прекрасный мягкий мех пропитался кровью. Сначала рану не видать, но потом он двигается, и я замечаю…
Длинного пушистого хвоста больше нет. На его месте кровавый обрубок.
Первая мысль: он жив. Первая реакция: достать нож.
Второй раз увернуться от Куэна не получится. Он поборол свою дикую ярость, сфокусировал боль. Руки его широко раскинуты – не проскользнуть. А за моей спиной толпа его приспешников. Все пути перекрыты.
Икры мои напряжены, пружинят на месте. Моё тело – пёрышко, лёгкое и летящее. Время словно замедляется. Я вижу каждую деталь на этой грязной улице. Скол на переднем зубе Куэна. Смесь из размокших окурков, шприцов и битых бутылок. Тараканов, шныряющих по заплесневевшим стенам. Чма, раскинувшийся на земле, словно брошенный шарф, с глазами горящими золотом от боли.
А потом всё это исчезает. Размывается от моего рывка. Я врезаюсь Куэну в грудь, она бугристая от мышц, жёсткая, как доска. Парень покачивается и отступает на шаг. Цепляется за что-то лодыжкой, и падает на землю.
Падение сопровождается острой болью: от стекла, гвоздей, твёрдого бетона. Мой нож рассекает пространство, пытаясь добраться хоть до чего-нибудь. Лезвие Куэна тоже сверкает. Взрезает воздух в песне смерти.
Бок вспыхивает обжигающим жаром, огнём. Слишком сильным, чтобы вытерпеть его молча. И я кричу, кричу, кричу…
Всё кончено. На какое-то мгновение это становится единственной моей мыслью. Нож Куэна глубоко вонзается в бок, рассекая сухожилия и кости, прокладывая для крови новый путь. Боль просто ужасна. Она повсюду. Я жду, когда же она исчезнет. Желаю только одного: чтобы соперник вытащил лезвие из моей плоти и ударил вновь. Покончил с этим.
Но новая боль не приходит. Старая рана остаётся на месте: соцветие огня и боли прямо под рукой. Зрение мерцает: размыто, чётко, размыто. Если б я могла сложить крик в слова, то стала бы умолять. Почему, почему он не вытащил из меня нож?
Поднимаю взгляд и вижу причину.
Куэн лежит рядом. Ярко-красный рот, широко распахнутые глаза. Такие остекленевшие, такие неподвижные. Мой нож вошёл глубоко ему в грудь. Виднеется только рукоять.
Взгляд опять затуманивается. Цвета сливаются. Красный, серый, чёрный. Они кружатся. Кружатся и кружатся, пока не остаются только тени. Чернота затягивает всё вокруг. А потом всё исчезает. Даже боль…
ДЭЙ
Я иду, засунув руки в карманы. Прочь от окна, прочь от неё. Зубы ещё стучат от долгого пребывания на крыше, когда я сидел, поглощал влагу и холод и ждал падения, которого так и не произошло.
Пусть теперь я твёрдо стою на земле, но всё равно ощущаю, что сижу на краю. Или скорее, что меня столкнули. Глаза девушки были прикованы ко мне так же крепко, как пальцы Цзина сжимали толстовку. Так же молили о правде.
Не знаю, сколько ещё смогу лгать им. Правда настигает меня. Особенно когда я стою у окна – говорю о доме, о мечтах и желаниях.
– Дэй!
Так значит, не послышалось? Пока я торчал у окна, кто-то действительно искал меня, выкрикивая единственный каркающий слог.
– Дэй! Дэй!
Голос принадлежит мальчишке, жмущемуся у пустой тележки. Мне хватает пары секунд, чтобы узнать его по-птичьи вытянутое лицо. Один из самых маленьких бродяжек, прихлебала Куэна. Бон… Мальчишка, которого Цзин едва не пырнул ножом.
– Да?
Ребёнок выглядит испуганным. Когда я подхожу ближе, он пятится, сутуля плечи.
– Твой друг, Цзин. Он в беде.
Внезапно холод отступает. Кожа вспыхивает под промокшим флисом толстовки. Рука неосознанно скользит к холодному свинцу пистолета.
– Что?
– Куэн… он прибьёт меня, если узнает, что это я рассказал, – взволнованно выплёвывает мальчишка. Его худющее, как у скелета, лицо покрывается разноцветными пятнами. Следующие слова он выдавливает с трудом: – Но мне… мне нравится Цзин. Я не хочу, чтобы он умирал.
То, как мальчишка произносит эти слова, заставляет меня осознать, насколько он мал. Ему стоит быть в средней школе. Складывать в столбик и писать иероглифы. Пинать мячик с друзьями в обеденный перерыв.
Только взглянув на мальчишку, я понимаю, что он слишком мал. Слишком хорош. Он ещё не выучил правила выживания на улицах: не поднимай головы, смерть других – не твоя проблема. Плевать, как сильно они тебе нравятся.
И сейчас я этому несказанно рад.
– Они ждали, что он спустится с крыши, когда я побежал тебя искать, – продолжает Бон. – Куэн зол. Адски зол.
Вот чёрт…
– Где? – Мне не нужно ничего рассказывать. Я видел, что этот бродяга сделал с Ли. – Веди меня туда. Быстрей.
Бон исчезает в крошечном переходе, через который я едва протискиваюсь. Пот смешивается с каплями дождя, течёт по лицу, пока я мчусь следом за мальчишкой. Он вихляет по улицам быстрее крысы и наконец останавливается у входа в небольшой тупик. Глаза Бона подобны огромным чёрным пуговицам, когда он безмолвно показывает рукой в сторону закутка.
Я ступаю за угол, держа пистолет наготове. Вижу взволнованную кучку голов, слышу озадаченные голоса прихлебал Куэна, собравшихся вокруг чего-то, и в груди возникает мерзкое, сосущее чувство, что я опоздал.
– Расступились! – Выкрикнутое слово действует не менее эффективно, чем пуля, выпущенная в прошлый раз. Мальчишка кидаются врассыпную размытым потоком лохмотьев и наполовину вытащенных ножей. Прочь, прочь – исчезая в тенях и в зеве переулка.
Земля у меня под ногами вся залита красным. Лужи, некогда бывшие грязно-коричневыми, теперь темнеют багровым. Потоки крови растекаются по бетону, будто жадные корни, ищущие лучшую почву. Тянущиеся ко мне, как в самых страшных кошмарах.
На секунду я забываю, как дышать.
Цзин кажется ещё меньше, чем обычно. Свернувшись в клубок, он лежит на боку, бледный и недвижимый. Одежда мальчишки настолько пропиталась кровью, что невозможно понять, где находится рана. И дышит ли он вообще.
Нет никаких сомнений, что Куэн мёртв. Он раскинулся, как рыба на льду, продолжая тянуться пальцами к торчащему из груди ножу.
Кровь. Всюду кровь. Ботинки хлюпают, ступая на неё. Я едва не роняю пистолет в густое красное море, когда опускаюсь на колени и переворачиваю Цзина.
На мгновение всё расплывается. В глазах вспышками мерцают тени. Воспоминания о ночи, которая изменила всё, настигают меня, зеркально отражая происходящее сейчас. Слишком яркие, чтобы их можно было подавить. Кровь. Ледяной привкус смерти в воздухе. Моя рука, сжимающая пистолет. Три сломанных тела у моих ног. Три жертвы, приписанные мне. Три причины, почему я не могу покинуть Хак Нам.
Но сейчас всё иначе. Сейчас – это сейчас. И на этот раз мальчик ещё жив.
Руки мои окрашиваются насыщенно-красным, становятся липкими. Я опускаю взгляд на Цзина. Слишком много крови. Слишком. Прямо как в моих снах. Хоть и не вся она его. Пусть мальчишка и жив, но ненадолго, если я что-нибудь не предприму.
В Хак Наме нет врачей, которым под силу справиться с подобным. Аптекари с сушёными грибами и порошком из акульих плавников ни за что не смогут нормально обработать такую рану. А моя аптечка просто-напросто утонет во всей это кровище. То, что сейчас нужно Цзину, лежит за Старыми южными воротами. Вдали от ржавых пушек. На землях закона и порядка. Куда мне путь закрыт.
Избавься от мальчишки. Он больше не нужен.
Цэнг прав. После такого Цзин точно не сможет бегать, по крайней мере, оставшиеся мне десять дней. Теперь он бесполезен, не нужен. Мне стоит просто пройти мимо, не сбавляя шаг. Оставить сломанного, умирающего пацана за спиной. С глаз долой – из сердца вон.
Но ведь на самом деле они остаются в сердце, разве нет? Брат, Ли и девушка, с подметающими улицу волосами… их лица преследуют меня во снах, последние слова кружат, шепчут. Словно предназначены именно для этого момента.
Брат: Ты хороший.
Ли: Пожалуйста! Не оставляйте меня!
И молчание девушки, чей побег не удался. Тишина.
Я снова смотрю на Цзина, замечая лишь, как обострилось и побледнело его лицо. Стало мраморным. Как у молчаливой утаскиваемой девушки. Как у смерти.
Я не могу спасти всех. Но Цзин… он особенный. Не уверен, что смогу вынести ещё одного призрака прошлого.
Собственное тело кажется каким-то чужим, когда я просовываю руки под спину Цзина. Потоки крови обжигают обнажённые пальцы. Внутренности скручивает от солёного металлического запаха.
Мысли кружатся в голове, изо всех сил стараются оставаться в настоящем, когда я осторожно поднимаю мальчишку к груди, стараясь не потревожить нож, всё ещё торчащий в боку. Он легче, чем я думал. Совсем пушинка. Неудивительно, что так быстро бегает.
Старые южные ворота забиты людьми. Они спешат, исполняют поручения и с пользой проводят утренние часы, снуют в Хак Нам и обратно. Мокрые волосы блестят, плечи в градинах. Буря утихла с тех пор, как я покинул крышу. Градины по размеру не больше, чем кондитерская посыпка, покрывают улицы и переулки, как глазурь – торт. Густо, словно снег.
Я держусь ближе к краю улицы. Прохожие даже не смотрят на нас, если же вдруг обращают внимание, просто хмурятся и стараются сторониться. Заляпанные кровью бродяжки в Хак Наме – привычное дело.
Пушки стоят на месте, дразня меня ржавчиной и невидимыми барьерами. Видением наручников и пожизненного заключения. Нельзя. Не останавливайся. Я вдыхаю воздух, будто храбрость, и шагаю дальше: мимо старинных орудий, под деревянным навесом, в странный, свежий, белый мир.
Я думал, что возвращение в родной город из изгнания будет иным. Представлял его шумным, ярким. Не тихим и незаметным проникновением на светлые улицы.
Теперь, действительно вырвавшись из Хак Нама, я не знаю, что делать. Стою посреди дороги, ощущаю, как последние градины стучат по плечам и понимаю: на самом деле я ждал, что меня попытаются остановить. Что я не собирался заходить так далеко.
Цзина нельзя просто отвести в больницу. Будет слишком много вопросов, бюрократия и бумажная волокита. Мальчишка истечёт кровью ещё до того, как все документы будут заполнены. К тому же там могут быть копы. (Одно дело испытывать судьбу, другое – идти прямо к ней в пасть).
Есть только одно место, куда я могу пойти. Одно место, где мы оба будем в безопасности. По крайней мере, недолго.
Водитель такси, которое мне удаётся остановить, пожилой мужчина с серебристыми волосами и в ужасных огромных очках. Он пялится на нас, как сова, и чёрные глаза щурятся от страха, когда мужчина понимает, что у меня в руках.
Я умудряюсь выудить свёрток с деньгами. Их много. Мой месячный запас – на еду и комнату. Гораздо больше, чем он зарабатывает за неделю бесконечных поездок.
– Никаких вопросов. – Я помахиваю перед ним банкнотами. – Вы знаете, где находится холм Тай Пин?
Глупый вопрос. Каждый в Сенг Нгои знает, где находится самый богатый район города. Но, кажется, я предрасположен задавать глупые вопросы, когда на руках у меня умирает человек.
В какой-то момент кажется, что таксист сейчас просто вожмёт педаль газа в пол и умчится от нас далеко-далеко, насколько позволяет авто. Но взгляд его цепляется за деньги. Пачка банкнот в моих руках достаточно объёмна, чтобы убедить его в обратном.
– Адрес? – Таксист взмахом руки предлагает садиться, пытаясь не морщиться, когда я заляпываю кровью кожаные сидения.
– Пятьдесят пятый дом. – Перебрасываю деньги на переднее сидение и смотрю на Цзина. Лицо его мертвенно-бледное, как крупинки града. Но я чувствую, едва-едва, как грудь его вздымается. Вдох. Выдох.
Таксист что-то бормочет себе под нос, я не могу разобрать слова за бодрым жужжанием радио. Нежный женский голос течёт из колонок, сообщая, что ткого холода и осадков в Сенг Нгои не было уже лет десять. Я слушаю её, а потом энергичную песенку какой-то модной девчачьей группы, пока такси колесит по городу в сторону Тай Пин.
Всякий раз, вспоминая это место, я представляю его в жаркие летние дни. Когда цветёт гибискус – яркие всполохи алого, жёлтого и белого окружают дорогу до самого холма. На обочине такие густые заросли вечнозелёных деревьев и бамбука, что можно представить, будто ты в лесу, а не на холме посреди оживлённого мегаполиса. Я думаю о цикадах, о том, как они цепляются за красные сосновые ветви и стрекочут в ночи.
Я так увлечён мыслями, что вздрагиваю, когда такси останавливается. Сквозь запотевшее стекло я вижу их – ворота. Такие же, как и раньше: высокие металлические шипы в окружении каменных колонн в самом конце длинной дороги. Дом номер пятьдесят пять.
Когда я смотрю на них, кажется, словно выпавший недавно град теперь врезается мне в грудь. Это место выглядит таким неизменным. Не тронутым моим отсутствием. Но что-то кажется другим… Кажется, словно эта решётка призвана не пускать меня внутрь.
– Вы выходите? – водитель такси практически кричит, и я вспоминаю, что дело не ждёт. Толстовка вся промокла, потяжелела от крови Цзина и его соперника.
Руки ноют от веса пацана, когда я выбираюсь из такси. Будто он за поездку внезапно набрал футов тридцать. Такси разворачивается и спешно уезжает, из-под колёс летит гравий и град.
Я плетусь к панели, надеясь, что код доступа остался прежним. Указательный палец оставляет кровавые разводы на безукоризненно-чистых кнопках. Но раздаётся писк и звон цепей. Ворота разъезжаются. Я проскакиваю внутрь, не дожидаясь, пока они полностью распахнутся, оставляя за собой розоватые следы на крупинках града.
Вокруг так бело и спокойно, что особняк кажется декорацией из фильмов. Слишком большое и идеальное с его керамической черепицей и высокими стенами. Я постоянно моргаю, пока иду к широкой изогнутой веранде. Жду, что в любую минуту она просто исчезнет.
Мне не приходится даже стучать. Двойная дверь распахивается. Мужчина за ней выглядит старше, внушает уважение. В волосах его появилось намного больше серебристых прядей, чем было, когда я в последний раз видел его на этой веранде.
– Дэй Шин! – Взгляд мужчины устремляется к Цзину, лежащему у меня на руках. Кожа его становится бледнее мела, как в ту ночь, которая изменила всё.
– Здравствуй, отец.
Вода ужасно горячая, она льёт мне на руки, ошпаривает кожу между пальцами. Кровь Цзина стекает в мраморную раковину – вода, сперва ярко-алая, становится светлой, розоватой. Я смотрю, как она кружится и стекает, оставляя раковину такой же белоснежной, как раньше.
Ванная ни капли не изменилась – аккуратный деревянный пол и тонкие перегородки с древней каллиграфией. Здесь всё выглядит прежним: прихожая, гостиная, сад камней. Словно два года в Хак Наме были просто ночным кошмаром.
Я опускаю взгляд и понимаю, что до сих пор держу руки под струёй воды. Вытаскиваю их и замечаю, как покраснела кожа. Руки дрожат, будто листья момидзи,[3] пойманные осенним штормом.
Я стягиваю толстовку, тяжёлую от невидимой сейчас крови, и осторожно держу её в руках. Всё вокруг кажется таким чистым. Или, может, это я настолько грязный? Судя по слабым розовым следам на полу, скорее последнее.
В конце концов, я заталкиваю толстовку в раковину, где кран ещё выплёвывает воду. Она бурлит вокруг толстовки, становясь цвета коричных леденцов, которыми в детстве всегда угощал меня дедушка.
– Дэй Шин?
Я оглядываюсь на дверь. Медный замок на ней блестит невероятно ярко – в Хак Нам не найти такого чистого блеска.
– Это ты? Действительно ты? – Голос за дверью принадлежит моей матери. У неё такой же акцент, как и у Осаму, но заметно мягче. Закрывая глаза, я могу представить её лицо: идеально изогнутые брови, словно их на её коже нарисовала кисть настоящего мастера каллиграфии; бледные припудренные щёки; губы окрашены помадой цвета изысканного тёмного вина. Она кусает их, как делает всегда, когда нервничает.
Я отодвигаю щеколду, позволяю двери открыться. На пороге стоит мама, какой я её помню. Она ступает в яркий свет ванной комнаты, и я замечаю оставленные временем следы. Больше тонких линий в уголках глаз. Искусственная чернота волос, тьма, созданная химикатами. Только оказавшись с ней рядом, я понимаю, что действительно прошло два года.
– О, Дэй Шин. Ты дома.
Голос её печален, но лёгок. Руки протягиваются ко мне, они гораздо тоньше, чем я помню – лишь кожа, кости и переплетение тонких вен. Я отступаю от этих объятий.
– Не… не прикасайся ко мне.
– Но…
– Я весь… в крови. – Объяснение срывается с моих губ.
Взгляд мамы удивлённо опускается ниже, словно она только замечает кровавые пятна на моей футболке. И шрам. Он ещё здесь, всегда здесь. Бугрящийся и яркий. Дрожь пробегает по её лицу, оседая на губах. Знаю, мама вспомнила другую такую же ночь. Тогда красного было гораздо больше. И часть его была моей собственной.
– Это неважно, – шепчет она. Тонкие руки оплетают меня, всего такого грязного, в пятнах крови. – Ты же мой сын.
Единственный оставшийся… Я сглатываю эту мысль, думая вместо этого о том, что порчу блузку от Гуччи. И конечно же, когда мама наконец отстраняется, по белому шёлку расплываются розоватые пятна.
Но она, кажется, этого не замечает. Смотрит на меня со слезами на глазах.
– Зачем ты вернулся?
На самом деле под этим вопросом она подразумевает совсем другое, потому что ответ очевиден. Брызгами испещряет мою майку, лежит в гостевой комнате и пытается не умереть от потери крови. Чего мама не понимает, что ей действительно важно знать: почему я рискую ради этого.
Я не знаю, что ей ответить. С одной стороны из-за того, что просто не могу облечь причину в слова, но с другой… я и сам в ней не уверен. Утренний прилив адреналина покинул тело, забирая с собой острое осознание чрезвычайности ситуации.
Точно понимаю лишь одно: я не мог, не могу позволить Цзину умереть. Я не безжалостный преступник, каким когда-то притворялся и каким считает меня Цэнг. Я не собираюсь добавлять в свой послужной список очередной труп.
– Врач уже здесь? – Не представляю, сколько прошло времени, пока я был в окутанной паром ванной.
– Он сейчас с мальчиком.
– Хорошо.
– Пойду поищу одежду в твоей старой комнате. – Мама шире приоткрывает дверь. Пар вырывается наружу, напоминая мне, как ясен внешний мир. Как холоден. – И попрошу Эмио принести тебя чай.
Она уходит прежде, чем я успеваю ответить. Напомнить, что старые вещи мне теперь малы. Слишком много времени и слишком много дюймов миновало с тех пор, как я был здесь в последний раз.
Осознание эхом отдаётся во мне. Окрашивает каждый уголок каждой комнаты этого дома. Я изменился. Я больше не принадлежу этому месту. Это не мой мир. Всё время, проведённое в Хак Наме – когда я стоял на самом краю крыш, стоял и смотрел вдаль, – я мечтал, жаждал, стремился вернуться сюда. Или же я так думал.
Возвращение домой не спасёт. Оно не принесёт мне покоя.
Так что же для меня свобода? Спасенье? Что излечит меня?
Дверь в гостевую комнату плотно закрыта. Эмио уже вытерла кровь, но пол ещё скользкий и влажный. До попадания в Хак Нам я не знал, как пахнет чистота, но теперь я ощущаю острый запах лимона и химикатов.
Я стою посреди влажного пятна на полу и прислушиваюсь. Ловлю слова, звуки… всё, что может рассказать, жив мой друг или мёртв. И получаю награду: топот шагов и резкие приказы. Я не могу понять их смысла; они перемешаны, полны незнакомых терминов. Приказы ни на секунду не замедляются, безумной круговертью вытекают из щелей, смешиваясь с ароматом лимонов. Я не могу устоять на месте, так что принимаюсь кругами бродить по гостиной, нервно барабаня пальцами по тёмным пятнам на джинсах.
Мама так и не приносит чистую одежду, зато приходит Эмио, держа в умелых руках поднос с зелёным чаем.
– Господин Дэй? – Она прочищает горло, чашки дребезжат. Этот сервиз мама привезла из родной страны. Обожжённый в печи, с узором из лилий и лотосов.
– Пожалуйста, просто Дэй, – поправляю я её. Даже в детстве это господин выбивало меня из себя. Теперь оно просто кажется абсурдным.
Эмио лишь улыбается в ответ, словно она лучше знает, как правильно, но не осмеливается произнести это вслух.
– Ваша мать попросила передать вам это.
Оказывается, подмышкой она держит комплект одежды. Белая офисная рубаха и широкие брюки. Очевидно, отцовы.
Горничная ставит поднос на стол и протягивает мне одежду. Взгляд её мечется в сторону. Проследив за ним, я понимаю, что со своим нервным хождением вновь замарал пол.
– Спасибо, Эмио.
– Приятно снова видеть вас дома, господин. – Она кланяется. – Мы скучали по вам.
Она так добра ко мне. Все они. Со своими объятиями, улыбками и свежей одеждой. Ведут себя так, словно ничего не случилось. Всё забыто и прощено. Жаль, сам я не могу посмотреть на себя сквозь эти розовые очки.
Эмио выскакивает из комнаты, не дожидаясь ответа. А я, наконец, позволяю себе немного успокоиться, сжимая в руках дорогую рубаху. Я как раз собираюсь её надеть, когда дверь гостевой комнаты распахивается. Мужчина, выходящий из неё, мне знаком: доктор Кван, наш семейный врач. Рукава его завёрнуты по локоть, а рубаха в таких же пятнах, как моя майка.
Доктор Кван останавливается передо мной и внимательно изучает, прежде чем спросить:
– Где твой отец?
– Понятия не имею. – Я не видел его с тех пор, как отец бросился звонить доктору Квану. Но сейчас это мало меня волнует. – Как Цзин?
Врач вздыхает, словно вопрос его смутил.
– Ей уже лучше. Потеряла много крови, но рану я зашил. Нож не задел ни один из жизненно важных органов, порез чистый. Я уже позвонил в больницу, запросил несколько пакетов крови. Ей необходимо переливание.
– Ох, хорошо. Я… – До меня только сейчас доходит, какое местоимение использовал врач. Оно оглушает, врезается в мой толстый череп. – Она?
Понимаю, что у меня отвисла челюсть, но сейчас это неважно.
Она. Ей… Ещё минута уходит на то, чтобы это осознать.
Быть не может…
Возможно, я говорю это вслух. А возможно, доктор видит всё у меня на лице.
– Ты не знал? Она делала всё возможное, чтобы скрывать это. Но да, это определённо девочка.
Цзин девочка.
А я-то думал, что единственный, у кого есть секреты.
9 дней
МЭЙ ЙИ
Мне не спится. Каждая клеточка, каждая мышца моего тела полны энергии, парят в мыслях о встрече у окна. Когда парень ушёл, мой разум последовал за ним, проносясь по воображаемым улицам, устремляясь домой.
Я бегу по пыльной дороге, вдоль огромных полей, ярких и зелёных, точно бутылка из-под рисовой водки. Мимо бродячих собак, выпрашивающих на крылечках ферм кусочки засохшего риса. Мимо далёких тёмных горных пик. Миную отца, который стоит по колено в мутной воде рисовых полей, сгорбившись и обливаясь потом. Мать, развешивающую бельё на верёвке под деревом гинкго, – руки её темнеют от синяков цвета грозовых туч. Я бегу, пока не оказываюсь рядом с сестрой, чтобы впредь мы были вместе. Как она и желала.
Отправлюсь ли я домой, если смогу преодолеть эту решётку на окне? Или поеду к морю? Возможности мои пугающе бесконечны, как и его воды. От одной мысли о том, что окажусь во внешнем мире – одна, – я забываю, как дышать.
Но буду ли я одна? Ведь есть парень и его слова: Я тоже хочу, чтобы ты его увидела. Что-то в его голосе, в его взгляде, заставляет думать, что не у одной меня внутренности горят огнём.
Но я не знаю. Я не уверена. И чем дольше его нет, тем сильнее ускользает эта уверенность, тает, как сон поутру.
Моё измученное тело ещё извивается, вертится, перебирая в голове мысли, когда раздаётся гул. Такой звук может издавать дух – мягкий, плачущий. Он проникает под дверь, зовёт меня к себе.
Коридор окутывает тьма, все фонари погашены. Звук – тонкий, похожий на животный вой – выскальзывает из-за двери Синь, запертый Мамой-сан замок ему не преграда. От него у меня всё тело покрывается мурашками.
Когда я подхожу ближе, плач прекращается. Раздаётся шорох, звук шаркающих по половицам тапочек, и дверь сотрясает тяжёлый удар ладоней по дереву.
– Прошу! Прошу, дайте ещё, – громко кричит Синь. Слишком громко. – Я буду хорошо себя вести! Обещаю!
Замирая посреди коридора, глядя на мёртвые фонари. Они висят рядами, неподвижные и круглые. Урожай багровых лун, собранный и повешенный на просушку.
– Всего один раз! Умоляю! – кричит Синь. – Я сделаю всё, что угодно! Всё, что пожелаете!
Дверь вновь содрогается. Ярость позади неё нарастает, словно там находится не девушка, а дикая кошка, которая шипит, рычит и царапается, стремясь добраться до своих детёнышей. Но котят здесь нет. Есть только я, и где-то там, в лабиринте фонарей и темноты, ждёт игла, которая вопьётся в вены Синь, даруя ещё несколько часов покоя.
– Мне это нужно! – Рычание сменяется всхлипами. – Умоляю!
И в словах этих мне слышится всё, что потеряла Синь. Независимо от того, как часто на спину девушки опускался ремень Мамы-сан и сколько мужчин побывало в её кровати, Синь всегда оставалась сильной. Продолжала мечтать.
Мне это нужно.
Мне.
Это.
Нужно.
Слова отдаются эхом, вздымаются, наводняют всё вокруг, становятся плотью и кровью этого тёмного коридора. Такие громкие, что заглушают шаги Фанга. Он подходит к двери, нависает надо мной, словно ночной кошмар – тень, длинная и мрачная. В руке его шприц, а на губах – усмешка. Глаза тёмные-тёмные, точно прогоревшие угольки, которые мама обычно выкидывала в кучу за нашей хижиной.
Я вся дрожу в ожидании крика или пощёчины, но Фанг ничего не делает. Он просто смотрит на меня ещё одно долгое мгновение. Тёмные-тёмные глаза и дракон на щеке.
– Возвращайся в комнату, – рычит он.
И я подчиняюсь. Иду обратно в комнату к зарешёченному окну.
Здесь нет места мечтам. Нет места риску.
А там, снаружи, нет места мне. Совсем. Как я сказала парню: домой я отправиться не могу, даже ради того, чтобы увидеть сестру. Там ждёт отец с вечной жаждой, зудящими кулаками и пустым кошельком. Он опять продаст меня, а мама опять будет стоят и смотреть на это глазами полными слёз.
И я даже не представляю, где находится море. Или что буду делать, когда, наконец, доберусь до него.
Да, при виде посла сердце не поёт, зато мне знакома каждая веснушка на его теле. Я знаю, что его любимое блюдо – соте из угря с грибами и побегами бамбука. Знаю, что он всегда икает ровно по три раза. Что он младший сын в семье фабричных рабочих. И что его предложение ещё в силе.
А парень даже не назвал своего имени.
Я зарываюсь головой в подушку, но продолжаю слышать крики Синь. Они прорываются сквозь дверь, металлом бьются в барабанные перепонки. Преследуют меня иглами, последствиями неудачных грёз. Тем, чего действительно может стоит неизведанное.
Возможно, я действительно истинная дочь своей матери.
ЦЗИН ЛИНЬ
Сперва кажется, что я умерла. Открываю глаза. Тело моё обнимает белая ткань. Чистая и хрустящая, как погребальный саван.
Такой красивой комнаты я никогда ещё не видела. Пол и потолок обиты блестящим тёмным деревом. Электрические фонарики из рисовой бумаги отбрасывают ореолы мягкого света на изящную мебель. Здесь даже стены – настоящее произведение искусства, расписаны журавлями и низкорослыми елями.
Но только когда пытаюсь пошевелиться, я понимаю, что жива. Боль никуда не делась. Она здесь, белая и горячая. У самой лопатки. Шея тоже пульсирует – напоминает, что нож Куэна добрался и туда. Что-то тянет руку, и я понимаю, что в кожу воткнута игла. Чистая трубка змеится от моей руки, тянется наверх, к красному пакету. Кровь.
Откидываю голову на подушку, смотрю на балки. Я не в Городе-крепости, это можно утверждать наверняка. Там не существует настолько красивых мест. Но как я попала сюда? Почему я вообще ещё жива?
– Хорошо, что ты очнулась. – Мои размышления прерывает мужской голос. Сильный, как звук гонга.
Я узнаю его мгновенно. Он стоит в дверях, расправив плечи, как и в тот раз. На его голове нет капюшона, но я знаю, что это тот самый мужчина, с которым Дэй встречался на краю Внешнего города. Который принёс деньги.
– Как ты? – Мужчина стоит у двери, сложив руки за спиной. Чтобы лучше рассмотреть его лицо, приходится щуриться – я давно отвыкла от такого яркого света.
– Сбита с толку.
Я продолжаю присматриваться к мужчине. Он не низкий, плотный и уродливый, как Лонгвей. Да, у него есть морщинки, но лицо остаётся резким и хитрым. Как у лиса, наблюдающего за курятником.
Дэй очень похож на отца.
– Сейчас позову медсестру. – Мужчина собирается уходить.
– Нет… постойте! – выкрикиваю я, но мгновенно жалею об этом, когда боль вспыхивает с новой силой. – Дэй здесь?
Имя воздействует на мужчину. Меняет его. В нём нет больше той резкости – вот разница между охотником и жертвой. Он выходит за дверь, стремясь скрыть это.
Я молча жду, гадая, вернётся ли мужчина. Сгибаю руку и смотрю на красный пакет. Густая кровь выглядит странно, в пакете, так далеко от тел и боли. Она чем-то похожа на соус, который госпожа Пак кладёт в курицу.
Я не сразу узнаю Дэя, вошедшего в комнату. Он одет, как богач: белая рубашка, выглаженные брюки, зачёсанные волосы, не падающие на лицо. Словно место его в одном из тех гигантских небоскрёбов из металла и стекла. Не хватает только портфеля.
Но потом он запихивает руки в карманы, и я вспоминаю настоящего Дэя. Парня, который сидит, свесив ноги с края крыши, дразня смертельные высоты и далёкий бетон. Парня, который часами ждёт, когда я вернусь со сделки, под прицелом ножа Лонгвея. Парня из шрамов и секретов.
Дэй подходит к краю моей кровати, и я уже знаю, что он скажет. Вижу по глазам, по настороженному взгляду.
– Ты девчонка.
– А ты богач, – отвечаю я хрипло и коротко. Поверить не могу, он столько всего скрывал от меня, а теперь сам же злится?
Дэй пожимает плечами, по-прежнему глубоко пряча кулаки в карманах. Я замечаю, что подмышкой он держит какой-то предмет. Нечто длинное и плоское, того же цвета, что мои ботинки. Рассмотреть не удаётся, потому что Дэй отворачивается. Не смотрит на меня, на переплетение трубок вокруг кровати. Он осматривает комнату. Мебель, которой самое место в музее.
– Я не сам это выбрал.
– Как и я. – Чувствую, что начинаю хмуриться. – Сожалею, что разочаровала тебя.
– Я… – Он облизывает губы, ищет подходящие слова. – На самом деле я впечатлён. Такое нелегко держать в тайне.
Я не знаю, что ответить, поэтому просто прикрываю глаза. Бок пульсирует болью.
– Зачем ты это скрывала?
Приоткрываю один глаз и вижу чётко очерченное лицо Дэя. Губы его поджаты, значит, вопрос задан серьёзно.
Говорить больно, но я отвечаю:
– Ты видел, что в Городе-крепости случается с девушками.
– Нет же… зачем ты скрывала это от меня?
– Полагаю, по той же причине, по которой ты умолчал обо всём этом. У нас обоих есть секреты. Были, – исправляю я. – К тому же разве правда что-нибудь изменила бы?
Он крепче стискивает губы и коротко пожимает плечами.
– Зачем тогда ты требовала деньги, чтобы снять у Лонгвея девочку? Зачем они нужны тебе на самом деле?
Вопросы Дэя быстры, как пули. От них становится не по себе. Я не хочу единственная выкладывать все карты на стол. И не должна. Особенно сейчас, когда ложь Дэя ощущается повсюду.
– Я расскажу, если ты тоже ответишь на пару вопросов. – Вспышка боли пронзает бок, и я стискиваю зубы. Жду, когда она отпустит. – Где мы? Кто ты?
Я жду, что он увильнёт от вопросов, как обычно. Но вместо этого Дэй подтаскивает к кровати деревянный стул с высокой спинкой. Он кладёт зажатый подмышкой предмет на пол, и на секунду я замечаю, что это. Книга.
– Это долгая история. – Он усаживается на лакированный стул, неудобный даже на вид.
– Отлично. Я здесь, кажется, надолго. – Приподнимаю руку с воткнутой в вену иглой и помахиваю ей. Красная трубка извивается в ответ на движение. – Хочешь получить ответы, заработай их.
Дэй тяжело вздыхает. И вздох этот полон лет молчания. Тайны, которую он хранил долгое-долгое время. Тайны, которую он готов раскрыть.
– Я вырос здесь, в этом доме… Тринадцать лет я не знал иной жизни. Репетиторы. Мерседесы. Частные школы. Поездки за границу. Но я был совсем мальчишкой и не понимал, как мне повезло.
Не могу даже попытаться представить жизнь, которую он описывает. Мир, который я пятнаю, просто лёжа в этой комнате. Но гораздо трудней понять, как Дэй потерял его. Почему он больше не живёт здесь? Что случилось с репетиторами и дорогими машинами?
Я задаю вопрос.
– Я уже рассказывал тебе о брате. – Дэй сглатывает. – Ты напомнила мне его. Его звали Хиро.
Звали. Меня словно накололи новым странным лекарством, от которого к горлу подступает тошнота. Я понимала, что история Дэя не из счастливых. Но не думала, что она так близка к моей.
– Я потерял его.
Дэй низко опускает голову к коленям, ерошит руками волосы. Так старательно не поднимает взгляда, что я начинаю думать, что он плачет.
– Я был на два года старше, а Хиро лучше умел думать головой. Он был хорошим мальчиком: круглым отличником, прекрасным атлетом и прочее-прочее. Он мог добиться всего, чего только пожелал бы. Я же был ходячей катастрофой. Угонял машины просто забавы ради, списывал на контрольных, таскал у отца ликёр… если что-то было против правил, скорее всего, я это испробовал. Когда мы были младше, Хиро вечно таскался следом за мной и говорил, чего делать не стоит. Как маленькие мультяшные ангелки, сидящие на плече. Порой я даже прислушивался.
Он говорит, а я вижу Мэй Йи. Не лучшие воспоминания: не вечера, когда мы сидели под деревом гинкго и смотрели, как туман растекается по горам, или когда мама заварила старые чайные листья и подала нам светло-янтарный напиток в сколотых чашках. Нет. Я вижу нашу последнюю ночь. Как пришли Жнецы. Страх на лице сестры. Тянущий, рвущийся в моей груди ужас. То же я сейчас слышу в голосе Дэя.
– В четырнадцать лет родители отправили меня в школу-пансион на другом конце Сенг Нгои. Чаще всего в таких заведениях богатые ребята помирают со скуки… но в моей параллели была парочка хулиганов. Они нарушали правила, почти как я. Мы протаскивали в школу сигареты и ликёр. Грязные журнальчики. – Он ненадолго замолкает. – Я был молод. Глуп. Связался с парнями, которые прыгнули выше своей головы. Вымогали деньги у других учеников. Торговали наркотиками. Это было весело. Кайф. Ощущение власти. Остальные мальчишки смотрели на меня, как на бога. Хотели работать на меня.
Снова пауза.
– Первые два года всё шло неплохо. Нас ни разу не застукали. Юные хулиганы выстроили в школе собственное королевство. Ничто не могло нас остановить. А потом в школу пришёл Хиро. Он быстро выяснил, чем я занимаюсь, и попытался отговорить, как делал всегда. Но я не слушал. В общем, мы сильно переругались с ним как раз перед очередной вылазкой за наркотой. Хиро хотел остановить меня: схватил за толстовку и сказал, что на самом деле я хороший. Но я вырвался, оставил его в школе, решил, что спор окончен.
Нашим поставщиком был Лонгвей. Мы встречались с его людьми в Сенг Нгои и проводили обмен. Той ночью на встречу пошли я и сынок мэра. Этот пацан – его звали Пат Инь – был очень дёрганым. Он успел принять дозу перед выходом. Я же любил ходить на вылазки с ясной головой. В ту ночь Хиро увязался за нами. Я не знал об этом, пока…
Дэй замолкает. Глаза его влажно блестят. В их глубине я вижу всё напряжение той давней ночи. Как темны были улицы. Как злость и страх боролись в его груди. Как сильно он любил брата. Я вижу тяжёлую, тяжёлую вину, которая теперь давит ему на плечи. Ломает голос.
– Всё… пошло под откос. Завязался спор насчёт цены – Пат Инь начал строить из себя крутого и поругался с прихвостнем Лонгвея, а потом схватил нож. Я попытался его остановить, но сынок мэра был слишком обдолбан и даже не понимал, кто я. Он порезал мне руку. – Дэй морщится от воспоминаний, и я вспоминаю рассекающий его предплечье шрам. – У человека Лонгвея был пистолет. Заметив нож, он вытащил пушку и принялся палить. Всё произошло так быстро, у меня дико болела рука… и тут к нам подскочил Хиро, он кричал что-то. Раздался грохот, и Хиро упал на землю. Пат Инь тоже. Крови я не видел, совсем, зато заметил пистолет – совсем рядом, у самых ног. Человек Лонгвея как-то выронил его. Я ни разу не стрелял из пистолета, но почему-то при виде брата, неподвижно лежащего на земле, схватил оружие. Прихвостень Лонгвея кинулся вперёд, но я ни о чём не думал. Я просто нажал на курок.
Дэй прикрывает глаза. Не уверена, вспоминает ли он ту ночь или наоборот борется с воспоминаниями. Возможно, всё сразу.
– Когда это закончилось, стоять остался только я с пистолетом в руках. Всё было на земле. Наркотики. Деньги. Хиро и Пат Инь. Мужчина, которого я убил. Хиро… – Имя его брата на мгновение повисает в воздухе, тяжёлое от воспоминаний и горечи. – Ему было всего четырнадцать. Он мог стать, кем угодно… У него впереди была вся грёбаная жизнь! Брат верил в меня, думал, что я сделаю правильный выбор. А вместо этого умер у меня на руках.
Я не знал, что делать. Пат Инь тоже умер. И его, и Хиро застрелили из пистолета, который теперь был в моих руках. Как и человек Лонгвея. Я пришёл сюда, домой. Рассказал отцу, что случилось.
Мне было шестнадцать. Возраст, когда тебя уже принимают за взрослого. Когда могут посадить в тюрьму. Отец понимал это, знал, что за мной приедут. Ни капли не сомневаясь, он отвёз меня в Хак Нам. Я ни разу не видел, чтобы он сам садился за руль машины… но нет, он запихнул меня на заднее сидение, и отвёз в Город-крепость. Сказал ждать там, пока они не придумают, как решить эту ситуацию, потому что в Хак Наме полиция не сможет меня арестовать. Я ждал, ждал… Сперва он каждую неделю приходил к Старым южным воротам с деньгами и новостями. Но недели всё тянулись и тянулись, а отцу так и не удавалось отчистить моё имя. На пистолете были мои отпечатки, а от его пуль погибло три человека. Я в бегах уже два года. Если выйду из Хак Нама, попадусь полиции и меня призовут к суду за убийство и торговлю наркотиками. Несмотря на всё влияние, которым обладает отец, хорошо это не окончится.
Невероятная история. У меня от неё кружится голова. Тошнота подступает к горлу, а я ведь даже не двигалась.
– То есть… ты убил одного из бандитов Лонгвея, а теперь работаешь на них? Не боишься, что Лонгвей тебя узнает? И если отец даёт тебе деньги, зачем ты вообще ищешь работу? Зачем рискуешь?
– Мы не использовали имена. Знаю, Лонгвей может и сейчас меня раскрыть, если копнёт поглубже. Я просто надёюсь, что он не станет. – Дэй сглатывает, кадык его дёргается. – Цзин… – Он обрывает себя на полуслове. – Это твоё настоящее имя?
– Цзин Линь.
– Ты знаешь, почему Хак Нам такой? Почему в этом месте царит беззаконие?
Тяжело покачать головой, когда лежишь на такой безмерно пышной подушке, но я пытаюсь.
– Когда-то здесь был настоящий форт. Поэтому у Старых южных ворот стоят пушки. Почти сто лет назад иностранцы взяли город в аренду; но поскольку Хак Нам был фортом, его договор не касался. Сменялись власти, создавались новые законы, а о Хак Наме все просто забыли. Форт не интересовал ни политиков, ни полицию, он рос, менялся и со временам превратился в то, что мы видим сейчас.
Правительство, полиция… Дэй словно говорит на иностранном языке, его сложно понять. Но я пытаюсь. И киваю.
– Контракт с иностранцами истекает в конце этого года. Уже сформирован новый городской совет. Они решили захватить власть над Городом-крепостью и уничтожить его. Недавно приняли постановление, которое позволит войти в Хак Нам и очистить его. Сравнять с землёй. Как только наступит новый год, служба безопасности отправится на захват.
Я пытаюсь осознать сказанное. Исчезнет Город-крепость. Исчезнет Лонгвей. И шансы найти Мэй Йи.
– Но… как же Братство? Это город Лонгвея… он не сдастся без битвы.
– Постановление держат в строжайшем секрете. О нём известно лишь избранным чиновникам, так что до Лонгвея эти сведения не добрались. Его хотят застать врасплох. Но даже если безопасники схватят Лонгвея и всех членов Братства, чтобы арестовать их, нужны доказательства. Пока что неизвестно даже кого нужно арестовывать. Братство очень трепетно относится к разглашению списка своих людей.
– Но как ты узнал об этом постановлении? – спрашиваю я.
– Для службы безопасности не секрет, что я скрываюсь в Хак Наме. Они знают, что захват, который произойдёт после нового года, поставит меня в трудное положение. Но также им известно, что у меня в Городе-крепости есть связи. Они связались со мной несколько недель назад и предложили сделку: полная амнистия в обмен на доказательства.
– Какие?
– Лонгвей старомоден, он хранит записи на бумаге. Имена. Банковские счета. Детали сделок. Он всё записывает в книгу. В свой гроссбух. Он станет главной уликой безопасников против Братства, которую можно будет использовать, чтобы навсегда засадить бандитов за решётку. Лонгвея с людьми уже несколько раз арестовывали, когда они выбирались за пределы Хак Нама, но их не удавалось надолго задержать. Свидетели каждый раз сливались; слишком боялись давать показания. Боялись того, что Лонгвей сделает с ними и их семьями, если Лонгвея не получится отправить в тюрьму.
Боялись. Да, его стоит бояться. Я могу думать только о блестящем изогнутом шраме наркобарона и о том, как подрагивал дракон на его рукаве, когда мужчина смеялся над раненым стариком.
– Почему за этой книгой просто не отправят полицию?
– Нельзя. Пока не время. Сейчас совет не вправе вмешиваться в дела Хак Нама. Если за гроссбухом отправят копа под прикрытием, доказательства будут признаны незаконными. Бесполезными в суде. А ждать, пока власть в Сенг Нгои сменится, совет боится. Лонгвей может заметить изменения и уничтожить книгу.
Дэй смотрит на меня:
– Я – их лазейка. Если гроссбух безопасникам принесу я, он будет считаться законным доказательством. И тогда Братство не сможет отвертеться. До нового года я должен украсть гроссбух и передать его службе безопасности.
Украсть гроссбух наркобарона? От одной мысли об этом моё измученное болью тело охватывает страх. Неудивительно, что в обмен они предложили освободить Дэя. Задача просто невыполнимая.
– А если ты не справишься?
– Лонгвей с приспешниками будут гулять на свободе. А я гнить в тюрьме. – Он кусает губы и стучит ногой по полу, как тогда, в борделе. – Или хуже.
– Значит, поэтому ты соглашаешься сидеть, пока я бегаю на сделки? Ищешь способ попасть в бордель, потому что там он держит эту книгу… – Я замолкаю.
Дэй кивает.
– Прости, что не был с тобой честен. Я думал… я думал, что сумею справиться в одиночку. Безопасники заставили поклясться, что я никому не расскажу о своём задании. Если кто-нибудь услышит, если Лонгвей прознает про рейд, всё пропало.
Мне следовало бы разозлиться. Рвать и метать. Дэй подвергал меня ещё большей опасности, чем я думала. Попасться с наркотиками – ничто по сравнению с этим. Но ярость не приходит. Я понимаю: будь я на месте Дэя, поступила бы точно так же. Пожалуй, в каком-то смысле, так я и сделала. Позволила ему жертвовать жизнью ради призрачного шанса найти сестру.
– Сколько осталось до нового года?
Должно быть, недолго; холода пришли уже давно. Каждый год в это время Внешний город облачается в красный и зажигает огни в небе. На улицах танцуют бумажные драконы. Счастливые дети – не бродяжки – бегают в новых ботинках и размахивают ярко-красными конвертами с деньгами. Бросают на землю хлопушки, чтобы отпугнуть Ниана – похитителя детей.
– Девять дней, – он выплёвывает число, как горячий уголь.
– Те линии на стене твоей комнаты… – понимаю я. – Но ты… ты же сейчас не в Городе-крепости.
– Нет.
Одно слово – и столько риска. Его свобода. Его жизнь в обмен на мою. Странная, тёплая мысль. Всю жизнь только я была защитницей – той, кто спасет других. Я делала это одна.
– Сомневаюсь, что безопасники решатся меня сейчас арестовать, – объясняет он, замечая моё беспокойство. – Им слишком нужен гроссбух.
– Но всё же ты рискуешь.
Дэй пожимает плечами. В строгой рубашке движение выглядит забавно. Скованно. Неловко.
– Я… я не мог позволить тебе умереть…
– Нет, мог. – Перевожу взгляд на пакет с кровью. Содержимое его уменьшилось, наверху пенятся ярко-красные пузырьки. В меня вливается жизнь. – Любой другой просто прошёл бы мимо. Но не ты. Ты спас меня.
Этот выражение лица. Словно я не сказала правду, а ткнула его ножом.
– Спасибо, – добавляю я.
С минуту Дэй смакует мою благодарность. Пробует на вкус. Чем дольше, тем менее ранимым становится его выражение.
– Пожалуйста, – наконец, отвечает он и переводит тему: – Твоя очередь. Я всё рассказал. Теперь ты.
Внезапно я ощущаю дикую усталость, тяжесть. Словно история Дэя камнем легла на грудь. Тянет. Давит.
– Это не самая долгая история, – начинаю я.
Но потом начинаю говорить и рассказываю ему всё. О рисовой ферме и тяжёлых кулаках отца. О сестре и той ночи, когда приехали Жнецы. В словах я вновь переживаю каждое мгновение: запрыгиваю на велосипед и мчусь за фургоном; обрезаю волосы, чтобы стать мальчишкой; ищу, ищу, бесконечно ищу сестру. Борюсь не на жизнь, а на смерть. В одиночку.
История оказывается дольше, чем я предполагала. К концу её даже Дэй кажется уставшим.
– Думаешь, твоя сестра в борделе Лонгвея?
– Везде в других местах я искала, – говорю ему. – Как думаешь, что будет с девочками из борделя? После нового года.
– Смотря в каком случае. Если я добуду гроссбух и безопасники арестуют Братство, их отпустят.
– А если нет?
– Служба безопасности сможет задержать Лонгвея на какое-то время, но он извернётся и выйдет на свободу, как бывало и раньше. А без списка из гроссбуха безопасники не смогут вычислить всех. Обязательно останутся люди, которые смогут… перераспределить активы Братства. Перевезти девушек и открыть бордель в другом месте. – Лицо Дэя бледнеет, словно кровь, вливающаяся в мои вены, вытягивается прямо из его руки. – Твоя сестра. Как её зовут?
– Мэй Йи. – Впервые за несколько лет я называю имя сестры вслух. – Её зовут Мэй Йи.
Дэй тянет руку к кровати, находит мою ладонь. Пальцы к пальцам. Осторожное прикосновение, чтобы случайно не задеть трубку, пластырь или иглу. В том, как он накрывает мою руку, есть какая-то особая сила. Кожа его поразительно тёплая. Человеческая.
– Мы не обязаны справляться со всем в одиночку, Цзин Линь. Я помогу тебе найти сестру. Если она там, мы вызволим её.
Вот, должно быть, что значит иметь брата. Я вспоминаю, как сильно когда-то хотела этого. Когда спина отваливалась от стояния над бесконечными рядами риса. Когда слова отца становились бессвязными, а кулаки врезались в моё тело. Когда приехали Жнецы, и никому в доме не хватило сил их остановить.
Я давно перестала мечтать о брате. Когда последняя беременность мамы окончилась кровью и пониманием: если она подарит этому мира мальчика, мне придётся защищать и его.
Но сейчас Дэй держит меня за руку, сейчас не нужно быть сильной. Я больше не обязана быть одна. Стискиваю в ответ его пальцы. Игла впивается в вену, тянет повязку. Жалит.
– А я помогу тебе достать книгу, – обещаю я. – До нового года.
Бремя девяти оставшихся дней отражается на лице Дэя. Он отдёргивает руку.
– Тебе нужно отдыхать. Доктор Кван сказал, тебе стоит соблюдать постельный режим не менее двух недель. И никаких серьёзных нагрузок ещё месяц после этого.
Дэй не говорит вслух, что мне придётся здесь задержаться, но это читается у него на лице. Я хочу поспорить, но сейчас больно даже дышать.
– Я принёс тебе кое-что, чтобы было не скучно. – Он наклоняется и поднимает с пола книгу. Обложку её местами ещё покрывает тонкий слой пыли. Дэй стирает его, протягивает книгу мне. – Звёздные карты.
Она тяжёлая. В ней столько всего нового, неизвестного мне, но желанного. Я кладу книгу на грудь, пролистываю страницы, пахнущие краской и годами. Она написана на незнакомом мне языке с резкими заковыристыми символами. Но есть картинки: бархатно-синий цвет с белой паутиной линий, соединяющей дюжины точек. Если хорошенько присмотреться, я смогу их узнать.
– Здесь есть Кассиопея, – говорит Дэй. – Если прочитаешь эту книгу, наверху есть другие. Океанология, зоология, археология. Целая куча всяких страшных -логий. Хиро не мог определиться, кем хочет…
Предложение обрывается, увядает. Как поля папы после дней, недель без дождя. Я пытаюсь переворачивать страницы, ищу свой серп, но боль вновь вспыхивает под лопаткой. Заставляет стискивать зубы.
Дэй встаёт. Ножки стула едва слышно скребут по полу.
– Я попрошу медсестру зайти. Дать тебе обезболивающие.
Подталкиваю книгу со звёздными картами, и она сползает к здоровому, не пылающему огнём боку. Глаза слипаются, сдаваясь неизбежному сну. Ни разу в жизни я не чувствовала себя насколько, настолько уставшей. Но есть ещё один вопрос, который я так и не задала. Ещё один ответ, который мне необходим.
– Подожди… ты… ты видел Чма? Он в порядке?
– Чма? – Дэй замирает.
– Куэн отрезал ему хвост. – Вспоминаю нож. Гладкий, окровавленный обрубок хвоста Чма. И меня вновь охватывает злость.
– Ты убила парня за кота? – Моё сражение с Куэном кажется таким простым, таким жестоким, когда Дэй говорит так: парня за кота. Сердце за хвост.
Не самый равноценный обмен на этот раз.
Дэй тянется к двери, качает головой:
– Я не видел его.
Он уходит. Я пялюсь в угольно-чёрный потолок. Но вижу только остекленевшие глаза Куэна, смотрящие в пустоту. Возможно, он это заслужил. А возможно, моя рука просто соскользнула.
Но всё же он мёртв. Из-за меня.
Куэн мертв. А я жива.
Так откуда же ощущение, что это я что-то потеряла?
8 дней
МЭЙ ЙИ
Я жду посла. Крики Синь звучат в голове, а «да» крутится на языке, наполняя тело искрами и вспышками, подобно фейерверку, который как-то раз наши соседи купили на новый год. Я никогда раньше не видела такого огня: вишнёво-красного, яркого-яркого, просто ослепляющего. Он был так прекрасен, словно не из нашего мира, и мне казалось, что даже это – слишком. Но тут фитиль кончился, и в ясное зимнее небо взметнулся белый хвост дыма. Ночную черноту заполнило множество цветов, я даже не могла назвать их все: следы сапфирового, алого, зелёного.
Зрелище было столь прекрасно, что я расплакалась.
И сейчас, когда дверь открывается, у меня к горлу тоже подступают слёзы. Внутри скопилось столько всего: страхи, потери, приобретения, невысказанные желания и моё «да», – они кружатся, вспыхивают и сверкают, как тот фейерверк. Невозможно держать всё в себе.
Но что-то странное есть в том, как посол входит в комнату, требующее тишины. Сегодня он выглядит ещё крупнее, неуклюжий в своём объёмном пальто. Ткань чёрная-чёрная, как медвежий мех. Я не вижу, что у него в руках. Но точно не цветы.
Нет ни слов приветствия, ни обычного кивка. Он подходит к столу и хватает вазу за край.
– Подходящих букетов не было, – кидает он мне через плечо. – А я хотел принести тебе что-нибудь особенное. Чтобы показать, как сожалею о случившемся…
О случившемся. Лучше бы он сказал это вслух, сказал, что сожалеет о моих синяках, а не приносил очередной дорогой подарок. Лучше бы придерживался привычного ритуала и пришёл с цветами.
Посол отступает от стола, и я понимаю, что он заменил пожухлые гвоздики неглубоким горшком. Над его песчаной почвой высится дерево. Не побег, а полноценное растение с ветвями, корой, листьями и корнями. Дерево, которое должно быть выше человеческого роста, сейчас не больше моей руки.
– Ч-что это? – Я мгновенно забываю о вертящемся на языке «да» и во все глаза смотрю на растение, пытаясь представить, как дерево удалось так уменьшить и заточить в горшке. Это магия, нечто невероятное.
– Кипарис. – Посол наклоняется, чтобы проверить листья, протирает их слишком осторожными ухоженными пальцами.
– Как… почему он такой маленький? – ощущаю себя глупо, задавая этот вопрос. Я никогда не видела кипарис. Большинство деревьев в нашей провинции исчезли задолго до моего рождения, были срублены и выкорчеваны, чтобы освободить место для рисовых полей. Может быть, все кипарисы такие крошечные, а я этого просто не знаю.
– Эта техника называется бонсай. Садоводы используют её, чтобы дерево не вырастало слишком большим и непослушным. Так их можно держать дома. Чтобы наслаждаться видом.
Я продолжаю смотреть на крошечное дерево. Пытаюсь представить, каким бы оно стало, если бы не было ограничено своим маленьким горшком. Если бы человеческие руки и секаторы не сдерживали его, постоянно подрезая.
– Цветов больше не будет? – спрашиваю я.
– Они же вянут, – говорит посол так, будто я сама не знаю. Будто это не моя комната наполняется сладким гниющим ароматом каждый раз, когда лепестки начинают увядать. – Я думал, ты оценишь более постоянный подарок.
Теперь мне нечего ставить на окно. Нечем предупреждать парня.
Мысль настигает меня – острая и твёрдая, – как камень, вылетевший из пращи. Это неважно. Не должно быть. Вскоре не будет этого окна. Не будет стен. И цветов пластиковой орхидеи, и кривобоких звёзд.
Стоит мне только сказать «да».
Посол прекращает поправлять дерево. Снимает пальто, пиджак. Он подходит к моей кровати. Толчок, сопровождающий соприкосновение его тела с матрасом, болью отзывается в синяке.
– Ты думала о моём предложении?
Да. Просто скажи это. Скажи и всё закончится.
Мой клиент сидит рядом, но я не могу оторвать взгляда от дерева. Крошечный горшок керамический, покрытый голубой глазурью. С тем же мягким отблеском, какой уличные фонари оставляют на лице парня за окном. Я ловлю себя на мысли: а волны такого же цвета?
Губы мои размыкаются, но вместо ответа с них срывается вопрос. Тот же, что и прежде:
– Вы возьмёте меня с собой к морю?
Посол хмурился. В такие моменты он не кажется красивым, как парень за окном. Морщины его становятся глубокими, предательскими.
– Лучше будет, если нас не будут видеть вместе на людях. Но не переживай. Ты даже не будешь никогда выходить из здания. Если так желаешь увидеть океан, ты сможешь любоваться на его кусочки с крыши, когда будешь выходить в сад.
– Его… его видно с крыш? – Эта мысль выбивает у меня из лёгких весь воздух. Мысль, что море всегда было так близко, всё это время, а я об этом даже не знала.
– Да. Сенг Нгои портовый город. Мы живём у самой воды. – Слова его вылетают быстро, щелчками. Как удары того давнего фейерверка. – Всё, достаточно чепухи. Какой твой ответ?
Волоски на коже встают дыбом от резкости в его голосе. Я ищу короткое да – то самое, что крутилось на самом кончике языка, жаждало освобождения, – но оно спряталось глубже. Неуверенное. Даже воспоминания о криках Синь не могут его выманить. Я не могу думать ни о бассейне, ни о саде на крыше, ни об изысканной еде, только об охранниках, которые будут стоять у дверей в квартиру. О том, что я никогда не буду выходить из здания. Возмжно, там не будет решёток, но с ними не будет и парня. Никого, кто пообещал бы свободы.
Стоит ли менять одну клетку на другую?
Будет ли мне достаточно «кусочков моря»?
– Мэй Йи! Ответь мне. – Голос у него недовольный, слишком громкий.
Есть лишь один путь домой. Для парня. Для меня.
Если скажу «да», я подведу его, разрушу мечты о доме. Я подведу себя, разрушу сотни всевозможных желаний.
Путь только один. Не тот, что предлагает посол.
– Нет. – Я ожидала, что голос будет подобен ветке ивы: тонкий, гибкий и мягкий. Такой мне казалась собственная храбрость. Вместо этого он как бамбук: хлёсткий и резкий.
Посол ощущает это. На краткий миг он становится похож на человека, которого ударили ножом. Челюсть отвисает, глаза стекленеют.
– Я хочу остаться здесь, с подругами… – Сила в моём голосе испаряется, увядает от эмоций, которые появляются на лице клиента. Штормовое облако, демон.
– Вы обманываете меня, да? У тебя есть кто-то ещё! Есть, я уверен! – Его крик пламенный, громоподобный. Он разносится по комнате, выплёскивается мне на лицо с жаром чужой слюны.
– Нет! – пытаюсь отрицать я, но послу всё равно.
Эти руки, эти пальцы уничтожают привычное и пришпиливают меня к кровати, сжимают с невероятной силой. Шпильки впиваются в голову, когда меня вжимают в подушку.
Только пот и кожа. Повсюду. Они туже и туже оборачиваются вокруг. А ещё боль. Меня ломают, терзают, разрывают на кусочки. Открывают и закрывают. Выставляют напоказ и прячут.
Нет, нет, нет. Возможно, я кричу это вслух. Возможно, нет. Я больше ничего не слышу. Ничего не вижу. Перед глазами стоят пятна, похожие на ядовито-голубой лишайник, – так же бывает, когда я сижу у окна и смотрю в темноту в ожидании парня.
Только когда посол заканчивает и перекатывается на спину, я понимаю, что всё это время горло моё сжимала рука. Густой от дыма воздух заполняет лёгкие. Вздох за вздохом я снова начинаю ощущать мир. Покрытый пылью пластик лепестков орхидеи. Десятки невидимых синяков на руках и шее. Горячая алая струйка, стекающая по ногам, пачкающая простыни.
Посол поднимается с кровати, приводит себя в порядок, застёгивая молнии и пуговицы. Не смотрит на меня или на бонсай. Дверь открывается, и уже на выходе посол оглядывается.
Я не могу ничего прочитать на его лице. С тем же успехом эмоции могли быть иероглифами – палочками и точками. Но какое бы чувство ни было в его груди, оно сильно. Как страх, злость и любовь, смешанные воедино. Как цвета соседского фейерверка.
– Неважно здесь или там. Ты моя. Запомни это.
Посол захлопывает дверь. Вместе с ним из комнаты исчезает и ваза с мёртвыми цветами.
Посол хотел меня сломить. Так я решаю, когда, доковыляв до зеркала, вижу отпечатки пальцев, чернильными пятнами расцветающие у основания шеи. Я несколько минут провожу с кисточкой для макияжа, слой за слоем накладывая пудру на ключицы. Но сколько я ни стараюсь, отметины всё равно видны. Словно неправильные тени.
Он хотел сломить меня. Но я сильнее, чем ему кажется. Сильнее, чем думала сама. Единственное, что удалось сломать послу, это он сам – образ, который я создавала месяцами, мысль, что он сможет спасти меня из этого места.
Есть только один выход. И он никогда не был связан с послом.
Девочки замечают синяки, но не задают вопросов. Слава богам, потому что я не смогу на них ответить. Я ни за что не сумею рассказать им о предложении посла, о том, как я отказалась от рая в его ладонях и была за это наказана.
Вместо этого девочки собираются у меня в комнате и разговаривают о той, чья судьба сложилась гораздо хуже нашей.
– Синь до сих пор заставляют принимать клиентов, – рассказывает нам Нуо, вставляя нить в иголку. Вышивка, наконец, приобретает очертания – полосатый карп с огненными и белыми чешуйками, плывущий в сапфировом потоке.
– Хозяин не будет держать её здесь, если Синь перестанет приносить деньги, – говорит Инь Ю, не убирая высунутого кончика языка. Она держит в руках мою ладонь, орудуя кисточкой с алым лаком. Докрашивает все ногти, ни разу не выйдя за границу.
Нуо хмурится. Игла с нитью мандаринового цвета жестоко впивается в ткань.
– Я думаю… – продолжает Инь Ю. Кисть размазывает прохладный лак по ногтю мизинца. Соскальзывает. – Лучше так, чем то, что могло случиться. Она бы на выжила на улицах. Никто из нас не выжил бы.
Она заканчивает – и ногти, и свою речь – и крепко закручивает лак.
– Мне пора, – внезапно говорит Инь Ю. Только когда подруга встаёт, я понимаю, как сильно она исхудала. – Нужно вымыть комнаты в западном коридоре. Мама-сан разозлится, если я буду копаться.
Я тоже поднимаюсь, стараясь не обращать внимания на боль в бёдрах.
– Ты слишком много занимаешься уборкой. Позволь мне заняться частью комнат.
– Ты уже мне достаточно помогла. Кроме того, тебе нельзя портить ногти. – Инь Ю машет мне рукой, призывая сесть на место, и исчезает в темноте коридора.
В тишине комнаты нас остаётся лишь трое. Вэнь Кей смотрит на дверь так, словно это пасть ужасного морского чудовища, грозящего проглотить её хрупкое тельце. Нуо втыкает иглу в вышивку, но она соскальзывает и глубоко вонзается ей под кожу. Тихонько выругавшись, Нуо обхватывает палец губами.
– Инь Ю цветёт, когда есть работа, – говорит она, вытаскивая палец изо рта и зажимая его тканью платья. – Это помогает ей держаться.
– Я знаю.
Девочки смотрят на меня. Две пары тёмных глаз, полных вопросов, бездонные колодцы. Я не могу долго терпеть эти взгляды, а потому отворачиваюсь к красной занавеске. Она такого же цвета, как новый блестящий лак на моих ногтях.
Но я по-прежнему ощущаю пристальный взгляд Нуо.
– Почему тогда ты отнимаешь её обязанности? Хочешь стать Мамой-сан?
– Так Инь Ю сказала, – влезает Вэнь Кей.
Нет времени лучше, чтобы рассказать обо всём девочкам, чем сейчас. Воспоминания – призраки парня и его обещаний – проносятся у меня в голове, как череда монахов в оранжевых одеждах. В сердце полыхает пламя, пляшет, жаждет вырваться наружу и показать им свет. Алая занавеска кажется ярче и сейчас больше похожа на кровь, чем на огонь.
Я хочу отдёрнуть её, показать раковину. Но всякий раз, задумываясь об этом, я слышу отчаянные мольбы Синь, они скребутся и мечутся в моей голове. Я знаю, что остальные девочки не поймут. Так же, как когда-то не понимала и я.
Они лишь попытаются остановить, как я пыталась удержать Синь.
– Скоро собрание, – пытаюсь сменить тему. – Нужно подготовиться.
Нуо поднимает палец к лицу. Кровь ещё здесь, покрывает его тонким слоем, как вторая кожа. Должно быть, иголка вошла очень глубоко. Я вспоминаю множество струн её цитры, туго натянутых, сделанных из безжалостного металла, и спрашиваю:
– Сможешь играть?
– У меня есть выбор? – Нуо хмурится и засовывает вышивку подмышку.
Мы все молчим, потому что прекрасно знаем ответ.
На этот раз руки у меня не дрожат. Я крепко держу чёрный лакированный поднос, пока хожу по комнате, разливая вино и поднося огонь. От трубок и сигар членов Братства комнату заполняет такой плотный дым, что вскоре сквозь него становится не видно даже Нуо. Только музыка доказывает, что она ещё здесь. Несмотря на перевязанный палец, мелодия заполняет воздух, сильная и ровная.
И несмотря на боль в ногах, я иду прямо, удерживая на лице улыбку.
Мы сильнее, чем им кажется.
Лонгвей всегда держит гроссбух при себе. Книга маленькая, как блокнот Синь, в котором она делала наброски портретов. Длинная, как кирпич, и толщиной с большой палец. Обложка красная и яркая, как окровавленный палец Нуо, украшена изображением блестящего золотого дракона. Раз в несколько минут он пролистывает страницы, рассматривая таинственные иероглифы, нацарапанные многие недели и даже месяцы назад. Всё собрание он добавляет в него заметки; несколько чисел мне удаётся распознать – эти иероглифы я запомнила, когда Синь пыталась научить нас читать. Временами хозяин так увлекается, выводя на бумаге чернильные линии, что мужчинам приходится повторять дважды.
Когда собрание подходит к концу, я быстро собираю пустые бокалы, мечтая, чтобы Лонгвей с книгой немного задержались, чтобы удалось успеть проскользнуть следом. Стаканы звякают друг о друга, сталкиваются пурпурно-красными ободками, сражаясь за свободное место. Стараюсь двигаться медленно, не торопясь, но в стекле сервировочного шкафа вижу отражение Лонгвея, как он поднимается с кресла, крепко сжимая гроссбух обеими руками. Он направляется в дальний коридор, в сторону лестницы. Я спихиваю грязные, ещё покрытые разводами сливового вина бокалы на нижнюю полку и иду за ним.
Никогда прежде я не была наверху. Даже лестницу видела всего дважды. Она находится на первом этаже у двери в комнату Мамы-сан и спиралью поднимается наверх, всё выше и выше в темноту, сворачиваясь, как раковина наутилуса.
Я неуверенно останавливаюсь у двери в коридор, не делаю следующего шага, выжидая, пока хозяин исчезнет на втором этаже. Каждая клеточка тела дрожит от волнения, когда я ныряю в темноту длинного коридора.
Не знаю, справлюсь ли я.
Глубоко внутри сидит трусость, она тянет, тянет, умоляя сдаться и вернуться в комнату. Сидеть на кровати и ждать. Извиниться перед послом и принять его предложение. Попросить прощения у Инь Ю. Сказать парню, что я не смогу выполнить его просьбу. Стать истинной дочерью своей матери и продолжать терпеть.
Но я вспоминаю демонический огонь в глазах посла и понимаю, что нашим отношениям не быть прежними. Даже если Осаму не оставит ни единого синяка на моём теле, каждое прикосновение всё равно будет напоминать о той ночи, когда после встречи с ним у меня шла кровь.
Я заставляю страхи замолчать и иду дальше, в самый конец окутанного тенями коридора, вверх по лестнице. Дверь на втором этаже приоткрыта, и из щели на лестничную площадку выбивается полоса золотистого света. Здесь пахнет иначе, воздух тяжёл от ароматов плесени, кожи и чернил. Запахов насыщенных и отвратительных, которые застревают в горле, когда я стучу костяшками пальцев по косяку.
Дверь распахивается. На пороге стоит Лонгвей, его тучная фигура занимает почти весь проход. Капельки пота испещряют лоб, а грудная клетка вздымается от тяжёлого дыхания. При виде меня он мрачнеет и хмурится. Девочки никогда не поднимаются наверх.
– Что ты здесь делаешь? – Слова звучат жестко и пронзительно, словно их вырезают ножом.
– Я-я хотела поговорить с вами, господин. – Легонько кланяюсь, говоря это, и кидаю взгляд на комнату у него из-под руки. Обшариваю её глазами. Книги нигде нет.
Поклон длится дольше, чем положено. И я прекрасно понимаю это, когда выпрямляюсь и чувствую на себе изучающий взгляд Лонгвея.
– Я занят. Со всеми проблемами обращайтесь только к Маме-сан. – Он взмахом руки указывает на лестницу. Движение это позволяет вновь ненадолго увидеть комнату. Замечаю кровать и большой экран с яркими двигающимися картинками. Телевизор. По-прежнему никакой книги.
– Я… – Мысли мечутся в поисках слов, оправданий, которые помогут задержаться здесь ещё ненадолго. Выиграть достаточно времени, чтобы найти этот неуловимый гроссбух. – Я не могу обратиться к Маме-сан. Не могу доверять ей в этом вопросе.
Лонгвей хмурится:
– Неужели?
Сердце с каждым стуком выплёвывает ругательства. Я не шпионка и никогда ей не была. Ложь, которую я должна скормить дракону, ложь, которую я обдумывала часами, сейчас кажется липкой и гнилой. Блюдом, которое он сразу же выплюнет.
Но я не отступаю.
– Она всегда выбирает любимчиков.
Я едва заметно привстаю на носочках, пытаясь ещё раз заглянуть в комнату. В спальне хозяина мало ярких цветов, почти всё здесь чёрное или тускло-коричневое. Два одиноких ярких пятна это экран телевизора и большой аквариум. Они отбрасывают на комнату мягкий призрачный свет.
Наконец, я вижу его. Слабый отблеск красного, крошечный уголок, выглядывающий из ящика стола. Должно быть, это книга.
– Как и все. – Громоподобный голос хозяина заставляет меня вновь упереться взглядом в пол.
– Это… это Инь Ю. – Я сама запинаюсь об эти ужасные слова. Вены забивает чувство вины, словно кровь в них остановилась. – Она… завидует, что мне отдали её обязанности. Я боюсь, она распространяет слухи, жалуется Маме-сан. Вдруг они дойдут до вас или посла? Вдруг вы услышите про меня что-то плохое?
– Думаешь, Осаму платит за твою порядочность? – губы его изгибаются в презрительной усмешке. – У меня здесь что, школа этикета?
Качаю головой и выдавливаю новые слова:
– Я не хочу повторить судьбу Синь.
– Так не повторяй, – выплёвывает Лонгвей. – Это всё?
– Д-да.
Я отступаю на шаг, мгновенно вспоминая, что лестница совсем близко. Пятки повисают над краем. Но сейчас падение кажется почти благословением. Пара ссадин и ушибов лучше, чем то, как Лонгвей смотрит на меня. Как на кусок мяса.
– И больше не беспокой меня, – рычит он.
– Спасибо, господин – Я снова кланяюсь, кидая очередной взгляд на книгу. Она всё там, лежит в ящике стола.
Лонгвей ворчит и закрывает дверь, а я на подгибающихся ногах спускаюсь по лестнице. Колени дрожат при каждом шаге. На полпути сталкиваюсь с Фангом, который смотрит на меня своими тёмными-тёмными глазами. Лестница такая узкая, что мы соприкасаемся плечами. Мне приходится прижаться к стене, чтобы пропустить его. Мы так близко, что Фанг просто не может не заметить, как сильно я дрожу.
Но бандит молчит. Лишь награждает меня рычащим «осторожно», прежде чем, не оглядываясь, продолжить подниматься.
Я справилась! Нашла, где Лонгвей хранит гроссбух. Рискнула.
Цзин Линь гордилась бы мной.
Сердце моё так переполнено мыслями о сестре, о парне за окном, о море, что я даже забываю вымыть грязные бокалы. Я направляюсь прямиком в северный коридор. Мимо могильной тишины комнаты Синь. Мимо закрытых дверей Нуо, Вэнь Кей и Инь Ю. Прямо до самого конца.
6 дней
ДЭЙ
Когда я был младше и хотел подумать, то приходил к пруду с карпами. Этот пруд – один из капризов матери, напоминание о её родной стране – находится в дальней части дома, где целая стеклянная стена открывает вид на сад камней. Часть пруда расположена внутри дома, другая тянется сразу за стеклом, в саду из аккуратно разровненных камешков.
Карпы кои плавают до самого края своего маленького мирка и обратно – белое пламя и жидкий янтарь, сверкающая чешуя. Их движения плавны и текучи, подобны изысканному гипнозу. Меня они успокаивают.
Когда Хиро уставал от бесконечного чтения энциклопедий, он приходил сюда и бросал в воду монетки. Они проносились по поверхности, как серебряные, золотые и медные кометы, и исчезали в спутанной зелени водорослей. Он ни разу не ударил рыбу.
Хиро. Я вздыхаю и опускаю пальцы в пруд. Во время признания Цзину – Цзин Линь – я впервые за долгое время произнёс его имя. И вслух, и даже мысленно. Как же долго я пытался стереть всё из памяти, забыть. Запереть в мире кошмаров. Порвать все связи со всем и всеми.
Призрак брата в этом доме повсюду. Шепчет бесконечные «если бы» мне прямо на ухо. Если бы только я его послушал. Если бы только был лучшим братом. Если бы…
Семьсот тридцать восемь дней я провёл в Хак Наме, всеми силами стараясь вырваться оттуда и вернуться домой. Но не дом мне сейчас нужен. Поговорив с Цзином – Цзин Линь – и рассказав ей свою печальную историю, я только сильнее в этом убедился. Пышный особняк в Тай Пин не поможет мне. Как не помогут и попытки всё забыть. Это не дарует мне прощение, не заглушит голоса призраков…
Я глубже опускаю руку, вода теперь достаёт до запястья. Кои кидаются врассыпную, чешуйки мерцают, как факелы в ночи. Интересно, лежат ли ещё монеты Хиро на дне, прячась под многолетними водорослями и рыбьим дерьмом?
Но вода в пруду слишком холодная. Я вытаскиваю руку и вытираю о рубашку. Да, останутся пятна, и я бы переживал, если бы не понимал, что отец всё равно никогда больше её не наденет.
После нашего разговора, Цзин Линь уснула, лекарства в теле пересилили, вынуждая отдохнуть. Атлас звёздного неба пристроился у неё под боком, занимая пустующее место кота. А я никогда не чувствовал себя бодрей. В голове крутятся, роятся возможности. Мысли о Цзин Линь и её сестре. О девушке в окне и гроссбухе. О новом годе и шести днях, оставшихся до него.
Девушка… я часто думаю о ней последнее время. Как загорелись её глаза, когда я показал ракушку. Как её ладонь прижималась к решётке, зеркально отражая мою. Как, заглядывая в окно, я не вижу в отражении свои сломанные кусочки, я вижу её, снова собирающую их вместе. Её слова заставляют меня улыбаться, вытягивая эту улыбку из ниоткуда, словно кролика из волшебной шляпы.
Я давным-давно так не улыбался.
Я никогда не чувствовал себя более живым.
Шарканье ног по полу заставляет меня поднять голову. У дальнего конца пруда стоит Эмио, пальцы её так белы, что напоминают голые кости.
– Господин Дэй, к вам гость.
Слова её как винты, они вкручиваются в меня пока не доходят до упора. О том, кто этот гость, не возникает даже вопроса. Я даже здесь чувствую дым.
– Спасибо, Эмио.
Когда я вхожу, связной стоит в передней. Делает вид, что очень увлечён рассматриванием воробьёв и вишнёвых бутонов на гобелене. Тлеющий кончик его сигареты мерцает в опасной близости от ткани.
– Здесь нельзя курить, – говорю я.
Цэнг выпрямляется, бросая взгляд в мою сторону. Он вытаскивает сигарету изо рта и оставляет её тлеть между пальцев.
– А тебе нельзя покидать Хак Нам. Но почему-то мы здесь.
– Как вы узнали? – Я выгибаю бровь, стараясь не показывать страх, клубком сворачивающийся в животе.
– Ты пропустил встречу. А несколько дней назад полиция получила очень любопытный звонок от одного таксиста, который уверял, что отвёз в Тай Пин двух окровавленных мальчишек. Сложить два плюс два было несложно.
Я пропустил встречу… Неужели мы, правда, здесь уже так долго? В этом доме время словно останавливается. Дни, месяца, года. Не меняется ничего, кроме наших лиц. Что ещё я пропустил?
– Я могу арестовать тебя, – продолжает связной, – если захочу.
– Я должен что-то сделать, – отвечаю я. – Мой посыльный умирал.
– И ты сделал. Несмотря на то, что я сказал тебе от него избавиться – рычит он. – И теперь просиживаешь тут задницу. Теряешь драгоценное время. Плюёшь в потолок от скуки.
Сжимаю челюсти. Не могу смотреть связному в глаза, не могу видеть большую родинку, выступающую на краю подбородка. Вместо этого я опускаю взгляд вниз, на сигарету в его пальцах и на пепел, грозящий упасть на пол.
– Я долго терпел. Но время выходит – Связной дёргаёт рукой, слишком резкое движение, чтобы быть случайным. Горячие хлопья белого пепла осыпают паркет. Со стороны они похожи на снег. – Ты сегодня же должен вернуться в Хак Нам.
Я сердит, а потому спорю с ним:
– Или что?
Цэнг лезет в карман куртки. Сначала я решаю, что он собирается достать очередную сигарету (нынешняя уже догорает), но связной вытаскивает листок бумаги. Он демонстрирует его, подняв повыше: моё имя, мои преступления – и амнистия. На документе стоит печать, он подписан одним из самых влиятельных судей Сенг Нгои.
Свежие чернила, свобода на тонкой бумаге. Так близко, что руку протяни – и вот она.
– Достанешь гроссбух, подашь мне голову Лонгвея на блюдечке, – и оно твоё. Если же нет… – Цэнг опускает документ, специально поднеся его слишком близко к огоньку сигареты. Воздух между нами трещит и искрится. – Понадобится всего один звонок. Один звонок – и с тобой покончено.
Он считает, что это испугает меня, отрежет желание задавать вопросы. Пожалуй. На кону пожизненный срок среди синих комбинезонов, металлических подносов и постоянного страха напороться на нож – с таким не шутят. Но сейчас я могу думать только об обещании, данном девушке. Я могу вытащить тебя отсюда. Мне нужно, чтобы это было правдой.
– А девочки из борделя Лонгвея. Что будет с ними? – Я думаю о том, с какой лёгкостью они смогут исчезнуть в тысячах закоулков Хак Нама. Вновь погрязнуть в черноте улиц и мужской похоти.
– Не беспокойся о шлюхах. Беспокойся о себе. – Цэнг сворачивает бумагу (настоящее достижение, когда вторая рука занята сигаретой).
– Что здесь происходит? – К нам подходит отец. Он не смотрит на меня, сосредоточив всё внимание и недовольство на агенте службы безопасности. Челюсть его расслаблена, но взгляд острый и колючий, как у разъярённого добермана. Уверен, именно так он смотрит, когда пытается запугать деловых партнёров во время переговоров «Сан Индастри». Благодаря отцу у нашей семьи достаточно денег, чтобы жить в Тай Пин.
– Просто перекидывался парой слов с вашим сыном, господин Сан. – Связной прячет руки за спиной, скрывая сигарету из виду.
– Уже поздно, – говорит отец, хоть это и не так. – У вас, должно быть, ещё много работы.
– Да, мы уже заканчивали. – Цэнг выдавливает слабую, фальшивую улыбку. – Выход найду сам.
И находит. Дверь открывается и закрывается, впуская холодный ветер, воющий на улице, который только усиливает сигаретную вонь. Пепел на полу вздымается и опадает.
– Что они хотят от тебя? – Отец провожает его взглядом, и теперь мы вместе наблюдаем за пепельными хлопьями.
– Невозможного, – называю я самый короткий и близкий к правде вариант.
– Всё можно решить иначе, Дэй Шин.
– Неужели? – Я поднимаю голову. Отец стоит совсем близко. На нас одинаковые рубашки, хотя моя ещё заляпана мокрыми пятнами. И сейчас впервые за два года я замечаю, что стал выше него. – Всё твоё состояние не сможет освободить меня от трёх трупов и торговли наркотиками.
Отец прикрывает глаза. Веки трепещут, словно ему больно.
– Ты можешь бежать. У нас есть связи за океаном, а твой английский довольно хорош. Я уже подготовил документы.
Бежать. Интересно, почему он говорит об этом только сейчас, когда времени осталось в обрез? Заставил ждать меня так долго, рискнуть всем, чтобы очистить моё имя. Наше имя. Честь всей семьи Сан.
Ответ написан у него на лице. Мой побег из страны навлечёт позор на наш дом. И все шансы заслужить прошение – очистить наш социальный статус (хоть это и простая формальность) – улетят на самолёте вместе со мной. Это ультиматум. Крайнее средство.
Я могу бежать. Начать новую жизнь вдали от Хак Нама, Сенг Нгои и своей семьи. Вдали от службы безопасности и гроссбуха Лонгвея. От девочек из его борделя.
Не беспокойся о шлюхах. Беспокойся о себе.
Только этим я и занимался долгое, долгое время. Прикрывал собственную задницу. Беспокоился, беспокоился, вечно беспокоился.
Предупреждение: побочные эффекты бессонницы и статуса эгоистичного ублюдка могут различаться.
Я думаю о том, какой маленькой кажется рука Цзин Линь по сравнению с моей. Думаю о девушке в окне с её косой цвета ночи и призрачной надеждой. Даже о грёбаном коте. Бесхвостый, он остался совсем один во всём чёртовом Хак Наме, но, возможно, до сих пор ведёт себя так, словно это место принадлежит ему.
Мысли кружатся в голове, корёжат, корёжат, корёжат сердце. Вырывают наружу единственную неоспоримую истину: дело уже не только во мне.
Возможно, никогда и не было.
И внезапно я понимаю, чего желал всё это время. Боль, которую не может унять возвращение домой. Искупление. Возможность всё исправить. Не в моих силах вернуть брата, зато я могу помочь девочкам. Вытащить их.
Нельзя доверить безопасникам поиски сестры Цзин Линь и освобождение девушки в окне. С этим я должен справиться сам.
И в этот раз я не сдамся.
– Я должен остаться. Должен всё исправить. – Глаза отца по-прежнему закрыты, когда я говорю ему эти слова. – Я возвращаюсь в Хак Нам.
– Тебе нечего там делать, – сдавленным голосом отвечает он.
Десять дней назад он был бы прав. Но теперь… Мне не нужно закрывать глаза, чтобы увидеть лицо девушки, почувствовать её присутствие где-то в глубине своей груди – вырывающее правду наружу, – вспомнить гладкую поверхность ракушки под пальцами.
Мои обещания не должны быть пустыми. Может, я и не хороший человек, но могу таким стать. Могу вписать в список ещё один ответ: герой, которого видит девушка в окне.
Это решение остаётся внутри, потому что даже если я выскажу всё отцу, сомневаюсь, что он услышит. Он никогда не умел слушать.
Отец открывает глаза, больше нет ярости добермана, теперь взгляд его режет, как клювы воронов. Хитрый. Острый. Он изучает меня, подмечая каждую деталь, пронзая, как острая игла. В такие моменты я всегда удивляюсь, почему отец меня не ненавидит. Почему всё это время он поддерживал меня деньгами, не давая умереть?
– Я попрошу приготовить машину, – говорит он.
ЦЗИН ЛИНЬ
Мне дают лекарства, чтобы унять боль. Препараты, из-за которых я словно бы тону в собственной голове. Чаще всего там темно. Непроглядная чернота. Я не борюсь с ней. Не хочу.
Я понимаю, что наступает новый день, только когда приходит медсестра. Прикрепляет трубки к пакету с новым лекарством. Забирает пустые капельницы.
…
…
…
А потом Дэй. Дэй? Он стоит у кровати. Говорит что-то. Я пытаюсь слушать, но сон забивает уши подобно комкам ваты. Улавливаю только несколько слов.
– Пока… возвращаюсь… сестра… нужно отдыхать… не ходи за мной…
Возвращается? Дэй возвращается? Хочется сесть. Поспорить с ним. Заставить взять меня с собой. Он не может оставить меня здесь спать на мягких подушках, пока сам будет вызволять Мэй Йи.
Пытаюсь сказать ему это. Пытаюсь открыть рот, поднять руку и схватить его, остановить, но всё такое тяжёлое.
Не я хватаю Дэя, а он меня. Берёт за руку, сжимает ладонь в своей.
На этот раз я слышу каждое его слово: «Я найду её. Я верну её».
И на мгновение, пока сознание вновь не окутывает чернота, я верю ему.
ДЭЙ
Комната теперь кажется меньше. Словно великан прислонился к стене и случайно вдавил её внутрь. Я не в первый раз захожу и ощущаю, как здесь пусто. Но впервые эта пустота напрягает.
У меня уже есть всё необходимое. Эмио удалось оттереть кровь с джинсов и чёрной толстовки. Пистолет привычно заткнут за пояс. Есть лишь одна причина, почему я сейчас в этой комнате.
Мне столько всего нужно найти: сестру Цзин Линь, гроссбух, бесхвостого кота. Некогда медлить. Я и так потерял много времени, девушка в окне ждёт.
Даже не расшнуровываю ботинки. Три шага – и я у стены. Четыре быстрых движения – и угольные линии исчезают. Палец становится чёрным, как ткань толстовки. Ещё ни разу я не стирал столько линий за раз.
Шесть.
Пришло время покончить с этим.
МЭЙ ЙИ
Парню не нужно стучать. Я и так чувствую, что он здесь, за стеклом, ждёт.
Я отдёргиваю занавеску и прижимаюсь лицом к решётке. В парне что-то изменилось. Разглядываю сквозь прутья сильные плечи под толстовкой. Они прежние. Как и волосы, щекочущие кончиками скулы и линию челюсти. Он всё так же мёрзнет и прячет руки глубоко в карманах.
Дело не во внешности. Внешне он точная копия себя прежнего – как рисунок, вновь и вновь повторяющийся на разных холстах. Различие в его глазах, в том, как парень подходит ближе.
Словно потерянный человек, который вновь нашёл правильный путь.
Не только он изменился. Я уже не та девушка, которая сидела за стеклом неделю назад: испуганная, затаившая дыхание. Теперь я знаю, чего хочу, знаю желания, которые загадала бы, если бы Цзин Линь была здесь. Если бы начался звездопад.
И я сделаю всё, чтобы они сбылись.
– Привет. – Голос его тоже изменился. Слова звучат уверенно, сильно. Медным эхом отдаются в моём сердце, потрясают до глубины души.
– Я нашла то, что ты ищешь. – Трудно говорить негромко, но этой новости мало простого шёпота. – Я была права. Лонгвей хранит книгу у себя в кабинете. В верхнем ящике стола.
Удивлена, что парень вообще понимает меня, ведь слова так быстро срываются с языка. Но он понимает. Я знаю это, потому что глаза его загораются, сияют тем же светом, который пульсирует у меня в крови.
– В той комнате наверху?
– Да, – продолжаю я, подгоняемая надеждой на его лице. – Лестница в конце восточного коридора, рядом с комнатой Мамы-сан.
Парень закрывает глаза, откидывает голову на дальнюю стену. Но он всё ещё близко, настолько, что я вижу каждую ресничку. Я замечаю, что руки его на этот раз абсолютно чистые, без ободков гряди под ногтями. Впрочем, один палец измазан чем-то чёрным, словно покрыт сажей. От чего?
Я настолько поглощена своими наблюдениями, настолько увлечена разглядыванием черт моего мальчика, что вздрагиваю от звука голоса, когда он начинает говорить:
– Я не знаю, что делать, – признаётся парень, не открывая глаз.
– Тебе нужен гроссбух, да?
– Да. Он… часть сделки с очень влиятельными людьми. Людьми, которые могут вытащить нас с тобой отсюда.
– Как ты планируешь его достать?
– Я… я не знаю, – повторяет он, опуская плечи. – У меня был план. Но всё пошло не так. Моего напарника ранили.
Боль. Болезни. Смерть. Лонгвей не лгал насчёт улиц Города-крепости. Дыхание моё разбивается на сотни кусочков. Требуется время, чтобы собрать их и выдавить без дрожи в голосе:
– А что случится… если ты не принесёшь книгу этим важным людям?
– Ничего хорошего.
Что означает: он так и останется снаружи, а я внутри. В ловушке. Буду задыхаться опиумными парами и прятать синяки под слоями пудры, потеряв оба шанса на лучшую жизнь. Я оглядываюсь на дверь. На кипарисовое дерево, которое никогда не вырастет.
Снова смотрю на раковину наутилуса и парня за стеклом. Его глаза по-прежнему закрыты, а лицо обращено к небу – бледное и яркое, как хвост кометы. Я крепче цепляюсь пальцами за решётку, желая оказаться там, на другой стороне, где сейчас он.
Всего лишь одно из сотни желаний.
Несмотря ни на что…
– Я помогу тебе, – говорю я ему. – Достану гроссбух.
Парень резко распахивает глаза, ловя мой взгляд. Они яростно мерцают.
– Если тебя поймают с книгой… если Лонгвей узнает, что ты задумала… – Лицо его мрачнеет, как у человека, который только что узнал, что жить ему осталось всего неделю. – Слишком рискованно. Он прикончит тебя. Я не могу позволить этому случиться.
Кожа покрывается мурашками от того же желания, той же нужды, что была в пальцах посла. Стремящихся сжать, разрушить, переделать, придать новую форму. Пересадить в крошечный горшочек с песчаной почвой. Сделать из меня ту, кем я не являюсь.
Это единственный способ.
В мыслях я наблюдаю, как изгибается, визжит, кричит Синь. Слышу, как игла проскальзывает под кожу, вижу, как мечтательное выражение растекается по лицу подруги. Я чувствую, как давит на плечи темнота коридора, шепча тысячей голосов: Мне это нужно. Мне это нужно. Мне это нужно.
Желания стоят гораздо дороже пары умерших звёзд.
– Знаю, – честно признаюсь я. – Но не могу больше так жить. Иногда смерь кажется лучше, чем то, как я существую сейчас. Если есть хоть какой-то выход, хоть малюсенькая дверца, я обязана её найти.
– Даже если это почти невозможно? Даже если за ней притаились драконы?
Даже тогда. Мне не нужно говорить это вслух, в тоне, которым парень задаёт вопросы, уже слышен ответ.
Мы смотрим друг на друга. Глаза в глаза. Его взгляд раскалывает стекло, крушит металл. Проникает в моё тело, как электрический разряд. Он полон сияния, надежд и возможностей.
– Я Дэй, – говорит он. – Меня зовут Сан Дэй Шин. А тебя?
Дэй. Не такое имя я бы выбрала для него. Оно слишком короткое, слишком грубое, слишком чуждое. Но я позволяю ему задержаться в голове. Осесть на волосах, глазах и коже парня. И чем дольше я думаю о нём, чем дольше смотрю, тем больше имя начинает ему подходить.
Парень – Дэй – меняет позу, и далёкая полоса тусклого сапфирового света спадает с его лица. Глаза мои напрягаются, стремясь пронзить возникшую между нами темноту. Открываю рот, но с губ не срывается ни звука, словно горло превратилось в пересохший колодец.
Я безымянна.
Дэй снова откидывается назад, на свет. Почему-то эта жуткая, электрическая голубизна меня успокаивает. Начинаю дышать, притворяясь, что в воздухе не стоит насыщенный запах опиума, благовоний и мужского пота. Вместо этого я думаю о горах, о дереве гинкго и о том, как мать звала меня по имени, снова и снова.
Назвать своё имя – это ведь несложно. Но я вспоминаю несколько последних раз, когда оно касалось ушей тех, кто был его недостоин. Лонгвея, который произносит его зловеще, словно паук, плетущий паутину. Осаму, который говорит его так, будто знает меня.
Парень напротив с руками, сложенными на груди, и затенённым лицом – не Лонгвей, не Осаму. Он Дэй. И он доверил мне своё имя. Поэтому и я должна доверить ему своё. Довериться полностью.
– Меня зовут… – сипло выдавливаю я. Но слова становятся чётче, ясными, как бездонные сияющие глаза Дэя. – Меня зовут Мэй Йи.
ДЭЙ
Звучание её имени выбивает весь воздух из моих лёгких. Я стою, прижавшись спиной к стене, влага проникает под ткань, касается кожи. Мерзкая и леденящая. Эта зима слишком холодна для простой толстовки. Стоит задуматься о куртке.
Такие мысли кружатся голове, пока я смотрю на девушку. Может, потому что их легче контролировать. Мысли о тепле – куртке – просты. С ними я могу справиться.
Но это… она… она гораздо важнее какого-то тепла. Настоящее пламя, душа, имя. Мэй Йи – эхом отдаётся у меня в голове, проносится по венам. Шрапнелью вонзается в грудь. Это имя мощнее целого фунта взрывчатки. Неконтролируемо.
Мэй Йи. Она выросла на рисовой ферме, окружённой горами. Прямо как Цзин Линь.
Каковы шансы?
Снова вглядываюсь в её лицо, ища сходства. Их сложно уловить, но чем дольше я присматриваюсь, те больше замечаю. Как она кривит губы на бок, когда нервничает. Как густы и изогнуты ресницы.
Но вдруг мне просто кажется? Мэй Йи – не такое уж редкое имя, к тому же девочки в борделе часто их меняют. Я вспоминаю о табличках на дверях. О том, как алые иероглифы становились почти невидимыми в свете фонарей.
Я не могу быть уверен, пока не спрошу.
Отталкиваюсь от стены.
– У тебя есть сестра?
– Была, – отвечает она. – Раньше. Почему ты спрашиваешь?
Вот и всё. Этого мне достаточно. Слова её грустны, но в них нет боли смертельной потери. В них нет той пустоты, которая сквозит в моих словах при воспоминаниях о Хиро. Сестра Мэй Йи жива, но где-то не здесь. И подозреваю я, что это «где-то» в особняке моего отца в Тай Пин.
Я ещё чувствую, как увитая трубками рука Цзин Линь сжимает мою, напрягается от звука моего обещания. Оно казалось таким верным, простым – там, на холме за железными воротами, у пруда с карпами. Здесь, на бренной земле, всё совсем иначе.
На мгновение я задумываюсь: не сказать ли ей? Но вдруг Мэй Йи не та сестра? Или хуже, вдруг это так, но я не смогу вызволить её отсюда? Нельзя давать ложную надежду. Это слишком жестоко.
– Да так, просто. – Стараюсь, чтобы ответ прозвучал максимально пренебрежительно. Сердце колотится, отчаянно стремится побороть это волнение. Этот страх.
Мой шанс попасть в бордель ранен вместе с Цзин Линь, оправляется на мягкой постели, а значит, гроссбух для меня вне досягаемости. Без него невозможно гарантировать Мэй Йи свободу. А без девушки не достать книгу. Мэй Йи не вытащить отсюда, не рискуя её же жизнью, не бросая её, словно королеву на шахматную доску.
Я вспоминаю молчаливую девушку с волочащимися по земле волосами. Её кровавый, оборвавшийся побег, который пошёл не так. Сердце подскакивает к горлу.
Не хочу рисковать так. Рисковать ей. Но, возможно, я просто снова веду себя, как эгоистичный ублюдок.
Забавно, как быстро иногда всё меняется.
Пальцы Мэй Йи прорываются сквозь решётку, как крошечные белые побеги. Нежные, тянущиеся к свету. Они проталкиваются так далеко, что я вижу её ногти, покрытые блестящим ярко-красным лаком. Этот цвет совсем ей не подходит. Слишком резкий и яркий.
– Я достану книгу, – довольно громко говорит она.
– Мы сделаем это вместе, – уверяю я. – Не стоит кидаться за гроссбухом Лонгвея, когда только выпадет шанс. Он заметит пропажу. Нам нужно придумать, как вытащить его из борделя. К тому же тебе нужно как-то его отвлечь, чтобы незаметно пробраться в кабинет и обратно.
В голове крутятся шестерёнки, как в часовых механизмах, которые Хиро коллекционировал и разбирал на части (в период «как круто тут всё устроено, я хочу быть инженером»). Только мой механизм не лежит по кусочкам на его столе. Он работает на полную мощность.
– Сколько времени тебе понадобится? Чтобы достать ключи и подняться наверх?
– Трудно сказать. Мама-сан почти всегда держит ключи при себе. Кроме того времени… – Мэй Йи замолкает, играя рукой с косой цвета ночного неба. Она оборачивается вокруг запястья, как верёвка. – Того времени, когда они у Инь Ю.
– Инь Ю?
– Одна из девочек. Она убирает комнаты по наказу Мамы-сан, а значит, у неё есть все ключи.
– Ты ей доверяешь?
Мэй Йи перестаёт крутить косу. Запястье её больше не видно, его полностью поглотила великолепная сияющая чернота.
– Да. Если… если можно рассказать ей, зачем мне это. У тебя есть деньги?
Вопрос застаёт меня врасплох.
– Немного.
– Другие девочки тоже могут помочь. Гроссбух довольно маленький, но всё же не пролезет через решётку. – Мэй Йи кивает на скрещенные прутья. В крошечные окошки можно просунуть максимум пару пальцев. – Его нужно выносить через дверь. Когда я раздобуду гроссбух, ты должен будешь купить время девушки по имени Нуо. Жди в её комнате, я занесу книгу.
– Эти девушки, Нуо и Инь Ю, почему ты уверена, что они не предадут?
– Несколько недель назад другая девушка, Синь, решила сбежать. Мы знали, что она планирует, некоторые даже пытались остановить. Но не выдали её.
– Молчание и настоящая помощь – разные вещи, – говорю ей я. – Но скажи им, если мы добудем книгу, я смогу всех вас вытащить отсюда.
Мэй Йи смотрит на меня. Её пристальный, неморгающий взгляд напоминает о детях в зоопарке. А животное, должно быть, я – слоняюсь за решёткой, делаю и говорю совершенно непонятные для неё вещи.
– Это правда? – наконец, спрашивает Мэй Йи.
Я сглатываю, думая о пепле и безразличии Цэнга. Полиции нет дела до девушек, это точно. Но когда гроссбух будет найден, когда я вручу безопасникам голову Лонгвея на блюдечке, а все ордеры на арест будут выписаны, некому будет вновь запереть клетку девушек. Никто не сможет остановить их.
Я киваю:
– Больше ничего сказать не могу, потому что это тайна. Но да. Достаньте книгу, и вы будете свободны.
– Девочки помогут, – быстро и уверенно отвечает Мэй Йи.
– Только… будь осторожна. – Грудь сдавливает. Мне сложно даже довериться этим двум девушкам, двум сёстрам. Добавить сюда ещё двух неизвестных – уже слишком. Слишком много переменных, слишком много шансов, что всё пойдёт не так. – И осмотрительна.
– Когда начнём?
Вовлечение в план девушек многое меняет, но в основе своей расписание. Прежде, когда на плахе лежала только моя голова (и, пожалуй, голова Цзин Линь), хотелось найти гроссбух как можно скорее. Но я-то мог сбежать, а девушки… они как мышки, запертые в клетке. Если Лонгвей узнает, кто украл его книгу, он может… он раздавит их.
И даже если я сработаю в одиночку – куплю время одной из девочек или приду проситься в Братство, – Лонгвей всё равно накажет их, выплеснет злость на тех, кто не может дать отпор. Слишком много деталей нужно просчитать. Хорошо это или плохо, но мы все связаны.
Это лучший план, который мы можем испробовать.
Всё должно пройти быстро, чтобы Лонгвей не успел даже понять, что гроссбух пропал, пока сюда не прибудут копы. Действовать нужно в последние минуты.
– В канун нового года. Через пять дней. Я подойду к твоему окну, прежде чем направиться в главный зал. Отвлеку Лонгвея и вашу Маму-сан, чтобы ты успела пробраться наверх и спуститься. Потом куплю время Нуо и буду ждать тебя у неё в комнате. Я успею уйти, а Лонгвей ничего не узнает. Но я вернусь за вами.
Мэй Йи сглатывает:
– А до твоего возвращения?
– Держите его внизу, пусть курит. Пока часы не пробьют полночь.
– Как я могу быть уверена, что ты вернёшься? – Вопрос девушки, которую всегда забывали. Снова и снова, и снова.
Коса спадает с её запястья, и я вижу на нём отметину. Тёмное пятно посреди безупречной белизны. Слишком странное, чтобы быть простой тенью, смазанное, как отпечатки пальцев преступника. Подпись одного конкретного престарелого ублюдка.
Чёртов Осаму.
Я смотрю в лицо Мэй Йи, и всё не имеет значения. Плевать, что отец продал девушку ради жалкой суммы денег. Что она может быть сестрой Цзин Линь. Что моя свобода, моя жизнь теперь в её руках. И что ракушку, скорее всего, сделали на фабрике.
Даже когда руки её покрыты синяками, в мире нет ничего прекрасней и целостней, чем она. Чем Мэй Йи.
– Я вернусь за тобой. Несмотря ни на что. – Слова грёбаного героя вырываются из моего рта. Моя лучшая часть – ту, которую пробудила она – тянется к девушке через стекло.
Сомневаюсь, что когда-либо в жизни говорил более искренно.
Дедушка умер рано, но некоторые воспоминания о нём всегда остаются со мной. Как он всякий раз застывал, слыша гул самолёта. Как крепко стискивал трость – вены на правой руке вздымались, как фиолетовые черви.
Мне было пять, когда я наконец-то набрался смелости спросить его о колене. Подбородок его задрожал, облачно-белая бородка затрепетала, словно подхваченная ветром.
– Давным-давно, задолго до рождения твоей матери и тебя, я был на войне. Ты знал об этом?
Я покачал головой.
– Я был лётчиком. Не пилотом истребителя, конечно, я занимался поставками. – Он замолчал, обеими руками сжимая трость, всем весом наваливаясь на небольшой кусок дерева. – Я летел на задание, когда самолёт подбили. Я выжил, но был сильно ранен. Кусок металла попал под коленную чашечку. С тех пор я так и не смог нормально ходить.
Мой юный ум никак не мог понять, почему старая боль спустя столько лет не позволяет человеку ходить. Почему она осталась с ним на всю жизнь.
Но теперь, когда я стал старше, когда прошёл собственные войны и сам заработал раны, я понимаю. В груди разрастается боль, когда я отхожу от окна Мэй Йи, словно напоминание о старой боевой ране. Боль, которую я не могу объяснить. Которая не позволит забыть.
Я думал, что два года пытался стереть прошлое. Избавиться от боли, затолкать её в самую глубину души, куда могут пробраться только кошмары. Но на самом деле просто заморозил её. Боль, застывшая во времени.
Я иду привычной дорогой. Вдоль заводов и фабрик, полных измождённых рабочих, трудящихся на неутомимых механизмах. За угол, где кутается в поеденное молью одеяло беззубый старик, протянув руки для милостыни, словно чашу из плоти и узловатых суставов. Мимо сгорбившихся в дверях проституток с обнажёнными плечами. Рядом пробегают босоногие ребятишки. За кем они бегут? Или от кого? Они просто играют или спасаются бегством?
Раньше я ходил по этим дорогам, не испытывая ни единого чувства. Снова и снова, и снова. Видел эти лица – морщинистые, раскрашенные, бесстрастные, испуганные, пустые – и ничего не ощущал. Даже малейшей досады. Теперь сердце моё готово разорваться от боли. Боли за Цзин Линь, Бона, Ли, Куэна и Чма. За всех несчастных, живущих на этих улицах.
Но пробудилась не только эта боль. Моя собственная, старая боль проникает ещё глубже в сердце, растекается по костям, как лава. Это мучение, из-за которого я чувствую себя как никогда живым, пробудившимся ото сна. Агония от мыслей о ней, осевшая в сердце. Шрапнель, которую никогда, ни за что не удастся достать.
Я практически не голоден, но когда прохожу мимо лавки господина Куна и мерцающей печи с ча сиу бао, покупаю целый пакет. Их жар ощущается через бумагу, поджигает пальцы и ладони. Я думаю о Цзин Линь. Нужно сказать ей, найти телефон и позвонить Эмио.
Или всё же не стоит? Ей сейчас стоит отдыхать, соблюдать постельный режим – наказание врача, которое она нарушит в мгновение ока, если узнает. И если план мой не сработает, если добыть гроссбух не удастся… лучше, если Цзин Линь ничего не будет знать.
Что-то громко, протяжно воет у самых моих ног. Достаточно громко, чтобы я остановился и понадеялся, что не ослышался. С того момента, как вновь попал в город, я постоянно оглядываюсь. Ищу, ищу, ищу одного бесхвостого кота.
Я опускаю голову. Первое, что вижу: грязные лужи, ловящие электрическое мерцание магазинчиков и разливающие его, как золото, у моих ног.
Мрррроооу?
Перевожу взгляд в сторону, к правому ботинку. Из темноты на меня смотрят жёлтые горящие глаза Чма. Он скользит по моей ноге, трётся о джинсы длинным спутанным мехом. Воплощение моей аллергии. Шерсть его вся заляпана засохшей кровью. Замечаю обрубок хвоста, оставленный ножом Куэна. Я видел раны и похуже, но почему-то раньше желудок так не сжимался.
– Как ты тут? Разменял уже пятую жизнь? – спрашиваю я, опускаясь на колени прямо посреди улицы. Пыльно-розовый нос Чма толкается в пакет с булочками. Вой становится громче, уверенней. Я засовываю руку в пакет и отщипываю кусочек от одной из булочек. Чма заглатывает его целиком: тесто, мясной сок и само мясо. Кусочек исчезает в мгновение ока. Кот обнюхивает землю и поднимает взгляд на меня.
Ещё. Не просьба, а требование. Озвученное с таким авторитетом, на какой только способен бесхвостый кот.
– Ах ты напыщенный маленький…
Чма! Чма! Мой выпад прерывает чихание. Этот кот умеет выглядеть достойно, даже с соплями на носу. Чма!
Кажется, Цзин Линь была права. Кошки чихают не так, как люди.
Я отламываю ещё кусочек ча сиу бао. Как же хочется, чтобы Цзин Линь была здесь. Чтобы она увидела, как нашлось всё, что она потеряла.
2 дня
ЦЗИН ЛИНЬ
Никогда не спала так долго. В Городе-крепости ночи короткие. Без снов. Но здесь – в плену мягких перьев, простыней и трубок – я не могу отличить реальность ото сна. Столько разных людей. Одни разговаривали со мной: Дэй, моя мать, Мэй Йи. Другие – такие как медсестра и отец Дэя – просто стояли, смотрели и наполняли комнату звуком шагов. Порой я ощущала, как под боком копошится Чма, мягкий и мурлычущий. А бывало, что над кроватью нависал отец. Когда он исчезал, я просыпалась вся потная и дрожащая.
И вот я действительно просыпаюсь. Открываю глаза, а голова ясная. Не затуманенная. Я поднимаю голову и понимаю, что капельница наконец-то исчезла. А вместе с ней наркотический сон. Сажусь и медленно потягиваюсь. Где-то ниже плеча ещё разливается боль. Жаркая и резкая, но терпимая. Суставы и сухожилия ссохлись, как верёвка, надолго оставленная на солнце. Кости хрустят и скрежещут.
Как долго я спала?
– Есть кто-нибудь? – Голос скрипит. Должно быть, я несколько дней не разговаривала. Может, дольше.
Вопрос эхом отражается от голых деревянных полов. Так странно оказаться в подобной тишине после нескольких лет непрерывной песни города. Даже на ферме всегда было слышно завывание ветра или шум закипающей воды.
А здесь тихо, как в могиле.
– Эй! – зову я, на этот раз громче.
Комнату входит женщина. Не старая, но уже не молодая. Выглядит она ровесницей моей матери – только не такая измученная. Не тронутая солнцем и пьяным мужем. Я ищу в её лице сходства с Дэем. Но их нет.
Женщина кивает, когда подходит к кровати, и я решаю, что она работает здесь служанкой.
– Чем могу помочь?
– Дэй… он здесь?
Служанка хмурится:
– Он уехал некоторое время назад. Если желаете, могу позвать госпожу Сан. Она готовится к новогоднему вечеру.
Внутри всё болезненно, нервно переворачивается. Сначала я не понимаю почему, но потом возвращаются воспоминания. Новый год – день, когда всё изменится. День, когда Дэй обязан заполучить гроссбух. Который я обещала помочь украсть.
Дэй попрощался. Ушёл без меня.
– Когда… сколько осталось до нового года? – Я начинаю отколупывать пластырь. Сжимаю зубы, когда он всё же отдирается, дёргая за волоски, вырывая иглу из-под кожи.
– Два дня, – служанка округляет глаза.
Я замираю. Наполовину оторванный пластырь свисает с руки. Из-под него выглядывает коричневатый синяк. Два дня до нового года? Неужели? Кажется, я снова сплю…
– Вы здесь уже восемь дней, – продолжает служанка, глядя на пластырь.
Смотрю на заживающую ссадину на руке, пытаюсь осознать её слова. Восемь дней. Как я могла потерять целую неделю?
– Вы нормально себя чувствуете? Позвать медсестру?
Снова дёргаю за пластырь. На этот раз он отрывается окончательно. Я вытаскиваю следующую трубку, игла легко выскальзывает из кожи. Наплевав на жжение в руке и ужасающую боль в плече, вылезаю из кровати.
– Что… что вы делаете? – Служанка вскидывает руки. Пытается остановить меня. Впрочем, это и не нужно: мир кружится, я едва могу устоять на ногах. Прикрываю глаза, выжидая, пока пройдёт головокружение.
– Я должна вернуться в Город-крепость. Срочно.
Лицо служанки искажает паника. Она принимается размахивать руками, как птица, танцующая над кучей выпотрошенной рыбы.
– Вы не можете вернуться. Вам нужно соблюдать постельный режим. Врач сказал, что вы должны оставаться здесь ещё четыре недели. Нужно ещё снять швы.
Когда я открываю глаза на этот раз, мир приходит в норму. Опускаю голову и понимаю, что почти раздета – на мне лишь тонкая хлопковая рубаха. Отдыхать. Мне нужно отдыхать. Так сказал Дэй. Моё тело сейчас словно куриная отбивная. Но время, отведённое на поиски сестры утекает… утекает без возврата. Возможно, Дэй считает, что сможет в одиночку украсть гроссбух, но я тоже была в логове Лонгвея. Видела, что это невозможно.
– Нет! – Максимально громко выдавливаю из горла это слово. Я не могу подвести Дэя. Не сейчас. Пусть тело болит и ноет, но я не могу потерять свой последний шанс найти сестру. Отдохнуть смогу, когда она будет в безопасности. – Где моя одежда?
Служанка хмурится, преграждает мне путь к двери:
– Вы сейчас не в том состоянии, чтобы туда возвращаться.
Первый инстинкт: бежать. Я собираюсь поднырнуть ей под руку. Но жжение в боку говорит, что это плохая идея. К тому же я понятия не имею, где мы находимся. Мы можем быть во многих милях или даже в нескольких провинциях от Города-крепости. Без оранжевого конверта и ботинок я здесь застряну. Единственное оружие, которое у меня осталось, это правда.
– Я должна помочь Дэю. Ему нужно успеть кое-что сделать до нового года. Это очень важно, – я сглатываю. Горло саднит от такой быстрой речи. Внутри всё словно содрали, оголив нервные окончания. – Если я не попаду туда и не помогу ему… для Дэя всё может кончиться очень плохо.
Служанка переминается с ноги на ногу. Снова с снова. Пол под ней скрипит. Она осматривает меня, словно шелудивого пса. Я жду отрицательного ответа. Жду, что она сейчас побежит за медсестрой.
Но она продолжает топтаться на месте. И кажется, дерево разговаривает с нами на собственном измученном языке. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Пока наконец:
– Я не смогла отстирать всю кровь с вашей одежды. Пришлось её выкинуть.
Ощущаю тонкую ткань под пальцами. В этом я не выживу и десяти минут.
– А у вас есть какая-нибудь другая одежда?
– Хиро был примерно вашего роста, когда поехал в школу. Вещи для мальчика…
– Пойдёт. – Я и не думала заявиться в Город-крепость в платье. Особенно после такого. – А что с ботинками? С конвертом и ножом?
– Ножа не было. – Взгляд её меняется. Вместо паршивой дворняжки я становлюсь волчонком с жёлтыми оскаленными клыками. – Остальные ваши вещи там, на стуле.
Да, так и есть. Ботинки стоят на блестящем лакированном дереве – два побитых жизнью солдата. Конверт впихнут между ними. Всё такой же оранжевый. Такой же толстый. А за ними книга с картами звёздного неба, которую принёс мне Дэй.
– Я принесу вам одежду. Потом попробуем приготовить для вас машину. – Служанка кланяется и выходит за дверь.
Я подхожу к стулу. Шагаю медленней, чем хотелось бы. Каждый вздох напоминает о той схватке. О пустом лице Куэна, зияющем ужасом. Конечно, ножа со мной не было. Он остался там, в переулке. Застрял глубоко в костях и мышцах. Гниёт вместе с плотью.
Город размазывается за окном автомобиля семьи Сан. Столько солнца и чистого неба. Единственные облака наверху – крошечные шрамы, оставленные самолётами, выбитые белые полосы. Всё кажется таким чистым. Женщины идут в красивых платьях и туфлях на тоненьких каблуках. Ведут на блестящих поводках крошечных белых собачек. Мужчины, вцепившись в портфели, лавируют по тротуарам среди лотков с едой и товарами. По ровному асфальту петляют, соревнуются автобусы и такси. Улицы сходятся и расходятся, словно молния на куртке.
Всё вокруг напоминает, как много времени я потеряла. Магазины украшены алыми фонариками и сложными изображениями змей, вырезанными из бумаги. Торговцы бродят по улицам с тележками, полными мандаринов и благовоний. Через два дня улицы будут лопаться от красного цвета, пирогов и барабанного боя. Повсюду будут взрываться фейерверки. На мостовой будут танцевать львы и драконы – наряженные в костюмы люди, отгоняющие злых духов.
Город-крепость трудно пропустить. Дома навалены поверх друг друга, как облупленные кирпичи. Все окна затянуты решётками. Клетки поверх клеток. После особняка Санов это место выглядит ещё уродливей. Даже представить не могу, как чувствовал себя Дэй, попав сюда после целой жизни, проведённой на холме.
Водитель не вылезает из машины, остановившись у Старых южных ворот. Я открываю дверцу, выбираюсь наружу. Вонь мусора, плесени и пищевых отходов бьёт по носу. Отвратительный запах. Но так пахнет дом.
До ворот дома Дэя я добираюсь долго. Примерно через каждые пять шагов приходится останавливаться и переводить дыхание. Огонь в боку нарастает. Прожигает спину и рёбра. Воздух мерцает от прохлады, а у меня всё лицо блестит от пота.
Когда я подхожу, оказывается, что ворота прочно заперты. Опускаюсь на крылечко, ощущая почти облегчение. Я ни за что не смогла бы преодолеть столько ступеней. Голова снова едет. Глаза застилают голубые и жёлтые вспышки.
По-соседству есть ресторанчик с морепродуктами. Полный морской соли, рубленой рыбы и курящих посетителей. Я смотрю, как они болтают друг с другом, склонившись над синими пластиковыми столами. Подхватывают палочками кусочки дымящегося луциана[4] и чесночного угря. Бездумно запихивают их в рот. Как и любую другую еду.
Неужели всё действительно закончится через два дня? Просто не верится. Вот я сижу здесь, смотрю на этих людей… Если бы они знали о постановлении, что бы делали сейчас? Искали себе новые дома и работы? Или просто жили бы дальше, пока изменения в городе не вынудили бы и их что-то поменять?
Оба варианта кажутся мне просто невыполнимыми – сейчас, на этих ступеньках. Я задыхаюсь от боли в боку и стараюсь не обращать внимания на звёздочки в глазах. Я не могу бежать. Не могу сражаться. Не могу искать сестру.
Сейчас мне остаётся только сидеть и ждать.
ДЭЙ
Две линии.
Я сижу и смотрю на них. Ноги скрещены, пальцы подрагивают. Линии пялятся на меня в ответ, тонкие и чёрные. Словно пара обожжённых деревьев без единой ветви или кошачьи зрачки.
Я просто гений ожиданий. Четыре дня – огромный срок, чтобы на снова обдумать план (или скорее не снова, а в третий, четвёртый, пятый, шестой раз его обдумать). Четыре дня я сидел и безостановочно прокручивал в голове наш план, проигрывая каждый возможный исход. Сотню раз я нырял в бордель и возвращался с книгой. Брал руку Мэй Йи в свою и пускался бежать. Но вторую сотню – и даже больше – меня ловили, вскрывали кишки ножом Фанга на радость улыбающемуся Лонгвею.
Правда, всё может пойти не так. Столько всего нужно учитывать. Всё висит на волоске. Одно неверное движение – и мне конец. Нам конец.
Вздыхаю, глядя на линии. Чма вскидывает голову на звук, навострив уши и вытянув перед собой лапы. Он последние дни очень дёрганый. Впрочем, я бы тоже вздрагивал от каждого шороха, если б какой-нибудь гад откромсал от меня кусок.
Я думал, кот прикончит целый пакет с булками и тут же исчезнет в ближайшей подворотне. Но, как всякий уважающий себя представитель кошачьих, он поступил полностью наоборот – стал держаться поближе, заявив права на каждый дюйм моей комнатки. От его шерсти я горю в аллергическом аду, но духа не хватает выгнать кота на улицу. Мы оба скоро сюда не вернёмся.
Чма поднимается и так невероятно изгибается, потягиваясь, что мне тоже хочется размяться. Мурлыканье сотрясает его грудь, когда кот подкрадывается ближе.
– Проголодался? – Я кидаю взгляд на наш последний обед – пустой контейнер из-под цыплёнка в тягучем сладком соусе. Творение госпожи Пак. Мы прикончили его много часов назад. – Похоже, самое время подкрепиться.
Я уже несколько дней не чувствую голода. Живот скручивает волнение, ни для чего больше там места не остаётся. Еду я покупаю ради Чма, сам же съедаю пар кусочков в качестве ритуала.
– Тогда пойдём вниз.
Чма уже у двери. Внимательно и выжидающе следит, как я достаю ключи.
Мы вместе сбегаем по ступенькам целых двенадцать пролётов, но потом Чма нарушает строй. Я опускаю взгляд вниз, а его уже нет – исчез серебристой вспышкой. Он впервые за последние дни убегает от меня. Носовые пазухи радуются, но брови хмурятся. Что-то здесь не так.
Я вспоминаю только одну причину, одного человека, ради которого кот так срывается с места. Эта мысль подгоняет быстрее преодолеть последний пролёт, так что я не спускаюсь, а скорее перепрыгиваю оставшиеся ступени.
Чма упирается лапами в подъездную дверь, оставляя когтями тонкие отметины на влажном дереве. Когда я открываю её и отпираю ворота, кот кидается на улицу быстрее крысы.
Нет. Не на улицу. На колени Цзин Линь.
Сперва я её не узнаю. На девчонке старая одежда Хиро. Вещи ей слегка великоваты – джинсы висят, как парашюты, а в куртке она утопает. Со спины – в мешковатых штанах, со встрёпанными волосами – девочка выглядит совсем как он.
Но потом она оборачивается. Наваждение растворяется, как вопросительный знак предсмертного вздоха.
Не Хиро. Цзин Линь. Та, которую я смог спасти.
Теперь, зная правду, я не могу не замечать в ней женские черты. Вздёрнутый носик, изгиб скул. Как загибаются её ресницы. Но ничто из этого не делает её хрупкой. И то, что Цзин Линь сидит здесь сейчас, спустя восемь дней после серьёзного ножевого ранения, уже это доказывает.
– Цзин?
Пальцы её гладят серебристую шерсть Чма. Девочнка поднимает на меня глаза. На лице её улыбка.
– Ты нашёл его.
– Ага, и скоро стану свихнувшимся отшельником с котом. Что ты здесь делаешь? – Я смотрю на её бок, который вспороли точно проколотую шину. Под винилом старой зимней куртки Хиро не видно ни следа боли. Но лишь то, что я её не замечаю, не означает, что ничего нет.
– Я обещала, что помогу тебе достать… – Она стреляет взглядом в сторону жующих посетителей ресторанчика и заляпанного мукой лапшичника. – Необходимую вещь.
– Ты должна соблюдать постельный режим, – говорю я. Даже сидя на ступеньках она выглядит измотанной. Кожа белее белого. – Как ты вообще сюда попала?
Она пропускает вопрос мимо ушей, недовольно щурясь на меня.
– Потому что я девчонка?
– Нет. Потому что тебя пырнули ножом. Всего неделю назад.
Пальцы её глубоко запутываются в кошачьем меху. Я даже отсюда слышу, как Чма мурлычет.
– Но я здесь. И собираюсь тебе помочь. Я дала слово.
– Я не требовал с тебя обещаний. Сам справлюсь. А тебе нужно отдыхать, чтобы швы не разошлись.
Боль на её лице режет меня заживо. Чма тоже переводит взгляд на меня, смотрит прищуренными, слишком яркими глазами. Они гневно сияют, как солнце, словно это не я последние четыре дня кормил его и пытался обработать перекисью водорода обрубок хвоста, обзаведясь двадцатью глубокими царапинами и парой укусов.
Слишком упёртые, чтобы лечиться. Что хозяйка, что кот.
– Если думаешь, что я буду валяться в кровати, теряя единственный шанс найти сестру…
Возмущение Цзин Линь выбивает меня из себя. Рассказать или промолчать? Ощущаю себя ребёнком, который стоит по центру качелей-балансиров и старается сделать невозможное – сохранить их в равновесии. Так хочется дать ей надежду. Но если она окажется ложной – если Мэй Йи за окном не та, о ком я думаю, или того хуже: если она та, но я не справлюсь, – не уверен, что смогу это перенести.
– Что? – Цзин Линь выпрямляется. Должно быть, заметила напряжение у меня на лице. Сдаю позиции, уже не так хорошо прячу эмоции, как раньше.
Этот секрет я не могу больше хранить.
– Твоя сестра. Мэй Йи?
Она смотрит на меня, как человек, зависший над пропастью и цепляющийся за единственную верёвку, держу которую я. Лёгкие застывают, словно меня с головой окунули в ледяную воду, и едва удаётся выдавить:
– Кажется, я нашёл её.
МЭЙ ЙИ
Я каждый день прилежно поливаю кипарис. Сегодня уже в четвёртый раз с последнего визита Дэя. Дерево умирает; его зелёные, похожие на иголки листья портятся. Опадают в грязь. Возможно, ему слишком много воды, но я сомневаюсь, что проблема в этом. Деревья созданы не для того, чтобы томиться в тёмном прокуренном борделе.
Вздыхаю, когда ставлю ковшик для поливки обратно на стол. Честно, не понимаю, зачем стараюсь. Скоро всё закончится. Скоро, неважно, справимся мы или нет, я больше никогда не увижу это дерево.
Девочки собрались у меня за спиной, заняли излюбленные места. Последние четыре дня прошли в молчании и ожидании. Они ещё не знают о Дэе, об окне, обо всём. Четыре дня – слишком долгий срок для секрета в таком месте, как это.
Нуо замечает мой вздох и спрятанное за ним волнение:
– Что-то случилось, Мэй Йи?
Я поглаживаю крошечные сохнущие листочки кипариса. Они колются, словно иголки.
– Я должна вам кое-что рассказать. Доверить один секрет.
Обернувшись, я ловлю три внимательных взгляда.
Последние четыре дня я размышляла, качалась, словно на ходулях: доверять или нет. Я знаю, что эти девушки – мои сёстры – смотрят на потолок точно так же, как и я. Желая оказаться в другом месте. Я слышала, как они говорили о доме, о море и днях, когда нас не окружали стены, с надеждой в голосе.
Но также они видели, что случилось с Синь. Стояли рядом, пока она билась, кричала и тонула в луже крови и героиновых грёзах. Чувствовали тот же страх, что и я: просачивающийся в вены, как отдельный вид наркотика. Паралич, который призван сковывать дни, месяца, года. Призван держать нас здесь вечно.
На доверие, на мой рассказ они могут отреагировать, как угодно.
Решающим фактором, последней каплей в моём выборе стало их молчание о Синь. То, что девочки ничего не рассказали, когда наша подруга сбежала. Кажется, век прошёл с того дня, когда мы точно так же сидели кругом, а Синь всё говорила. Губы её двигались так быстро, что я не могла уловить слов. Я была поражена тем, как полыхали её щёки, как ярко сияли глаза.
Сейчас девочки тоже молчат. Ждут, ждут, ждут моего рассказа.
– Я нашла выход отсюда.
– Что? – пищит Вэнь Кей, сидя у моих ног. Такая крошечная.
Все пялятся на меня, моргая по очереди. А я внезапно ощущаю себя такой высокой, что снова сдвигаюсь к кровати.
– Ну, честно говоря, выход сам нашёл меня… – говорю, чтобы заполнить тишину.
– О чём ты? – Инь Ю сидит, но она уже почти на ногах, как кошка, готовая к прыжку.
Сердце сжимается, посылая тысячи предупреждений. Тех самых, которые пульсировали в синяках, крутились в голове последние две недели.
Слишком опасно. Не надо. Есть ещё время отступить. Есть время сказать «да».
Поэтому я делаю то, что делаю всегда, когда наваливаются страхи. Пальцы танцуют, собирая алую ткань занавески, и сдвигают её в сторону.
Раковина никуда не делась. Лежит на откосе, заглядывая внутрь. Её невозможно пропустить. Мой секрет за стеклом, открытый теперь всему миру.
– Что… что это? – Нуо подаётся вперёд, наваливаясь на матрас, чтобы получше разглядеть ракушку через решётку. То, как она смотрит, напоминает мне времена, когда мы с Цзин Линь пожирали глазами вязкие кусочки жевательных рисовых конфет на рынке.
Вэнь Кей отвечает вместо меня; слово срывается с её губ, как священная молитва:
– Наутилус.
Две мои подруги смотрят за окно, словно там творится магия. Но не Инь Ю. Её взгляд особенный, не восторженный, а скорее встревоженный. Так я всегда смотрела на бродячих собак, которых сестра просила покормить. Собак, которые в любой момент могут разозлиться и вцепиться тебе в руку.
– Где? – Вэнь Кей, наконец, смотрит на меня, в возбуждении поворачивается всем своим хрупким тельцем. – Как?
– Мне принёс её один парень, – отвечаю им. – Он приходит сюда уже некоторое время. Мы обмениваемся информацией.
– Информацией? – пищит Вэнь Кей.
– О Братстве. – Я смотрю на Инь Ю, когда произношу эти слова. – Я забрала часть твоих обязанностей не потому, что хочу стать Мамой-сан. Мне просто нужно было шпионить. Добывать информацию.
– Ты что… – Инь Ю осекается и понижает голос не то что до шёпота, до вздоха: – шпионила? Следила за Братством?
– Что он хотел узнать? – спрашивает Нуо.
– Сначала всего лишь имена. Потом попросил узнать, где Лонгвей хранит свой гроссбух. – Только замечая три пары округлившихся глаз, я понимаю, что называю хозяина по имени. – Он пообещал вытащить нас отсюда. Всех нас.
Слова мои словно камни, врезающиеся в тихий пруд. Наводняют комнату дрожащими лицами и волнением. Нуо и Вэнь Кей смотрят так, словно я собственноручно отперла перед ними главную дверь.
Инь Ю не двигается:
– Какова цена?
– Нам нужно достать гроссбух Лонгвея.
Молчание. Дрожь.
– Красную книгу? С драконом? – Пальцы Нуо танцуют над бедром, играя беззвучную песнь. – Зачем она этому парню?
Не обращаю внимания на вопрос, на который не могу ответить. Мне легко довериться Дэю – электрическому огню его глаз, глубокому голосу и этому несмотря ни на что, проникающему сквозь стекло. Но понимаю, что девочки так легко не смирятся с его тайнами.
– Лонгвей хранит книгу на втором этаже, в верхнем ящике стола. Нужно выкрасть её завтра ночью. За книгой пойду я, но понадобится ваша помощь, девочки. Парень купит время с Нуо и будет ждать в её комнате. Я возьму ключи у Инь Ю и проберусь в кабинет, а Вэнь Кей в это время отвлечёт Лонгвея и Маму-сан. Добыв книгу, я заброшу её в комнату Нуо, и парень вынесет её из борделя.
Нуо и Вэнь Кей морщатся при звуке имени Лонгвея. Инь Ю даже не меняется в лице. Чёрная короткая чёлка падает ей на глаза, приглушая тяжёлый-тяжёлый взгляд:
– А где часть, в которой нас вытаскивают отсюда? Как узнать, что он не сбежит, кинув нас здесь? Когда хозяин узнает, что книга пропала…
– Парень вернётся за нами. Он дал мне слово. – Я стараюсь перебороть дрожь в голосе. Надеюсь, слова достаточно.
– И ты готова просто так поверить какому-то оборванцу? Он использует тебя, Мэй Йи!
– Нет! – Теперь я жалею, что не убедила Дэя рассказать больше. Что-то чёткое и конкретное. Я не могу так легко передать им чувства, разрывающие грудь. – Что-то грядёт, Инь Ю. И это важнее нас.
Инь Ю поднимается, её алое платье вспыхивает, как адский огонь:
– Пусть парень сам решает свои проблемы. У нас и своих хватает.
Её слова абсолютны, категоричны. Вызов, в ответ на который я должна подчиниться. Несколько недель назад так бы и произошло, но теперь я так просто не склоню спину. Я тоже встаю.
– Нет, Инь Ю. Это наш шанс. Другого такого, возможно, не представится никогда. – Смотрю на девочек, устроившихся на моей кровати, точно птенцы. – Даже если ты не хочешь в этом участвовать, позволь им решать за себя.
– Я помогу, – кивает Нуо.
– Я тоже. – Вэнь Кей хмурит маленькое личико и устремляет взгляд на Инь Ю. – Не хочу здесь оставаться.
– Нет. – Инь Ю делает шаг ко мне, затем останавливается. – Нам никогда отсюда не выбраться! Разве ты не понимаешь? Теперь это наша жизнь. Либо работаем до конца, либо нас уносят в мешке для трупов. Ты же видела, что случилось с Синь. Так же хозяин поступит с любой из нас. Незаменимых не существует!
Глаза горят. Чернее ночи, темнее кромешной темноты. Я смотрю в них и понимаю, что она решила всё уже давным-давно. Когда Синь кричала, билась в чужой хватке, когда игра впрыскивала яд в её вены.
Но я продолжаю смотреть, стараясь не потеряться в бездонном отчаянии этих глаз:
– Тогда мы сделаем это без тебя.
– Нет. – Она кидается вперёд, сжимает дверную ручку. – Не сделаете.
Пропасть в моей груди растёт, растягивается, охватывая всё вокруг. Я думала, что в худшем случае Инь Ю откажется. Но сейчас я смотрю, как длинные белые пальцы отпирают засов, тянут всё дальше, и понимаю, что она способна поступить гораздо, гораздо хуже.
– Не надо, Инь Ю.
Все возможности ускользают вместе с засовом. А она продолжает тянуть.
– Я не могу позволить, чтобы это случилось снова. Не дам тебе уничтожить нас! Уничтожить их! – Инь Ю смотрит на Нуо и Вэнь Кей. – Когда-нибудь вы поймёте: я поступаю так, чтобы защитить нас. – Она снова поворачивается ко мне. – Спасенья нет, Мэй Йи. Хозяин всё узнает. Его не обмануть. Он выяснит, что случилось, и всех нас, каждую посадит на иглу. А может, даже убьёт.
Она продолжает отодвигать щеколду. Тянет, тянет, тянет. А меня охватывает отчаяние, вздымается фонтаном, как вязкая чёрная нефть. Заполняет каждую клеточку. Каждую вену.
Я никогда раньше не дралась. Так, как Синь или моя младшая сестра. Кидаясь с кулаками, зубами, ногтями. Но внутри что-то щёлкает, бросает вперёд. И вот я у двери, врезаюсь плечом в дерево, так сильно вжимаю бедром запястье Инь Ю в дверную ручку, что слышу хруст.
Сперва она удивляется. Потом пытается оттолкнуться. Свободная рука взмывает в воздух, целя мне в лицо. Чувствую, как острые ногти прочерчивают дорожки по моему лицу. Отстраняюсь и опять подаюсь вперёд, со всей силы ударяя Инь Ю о стену. Её крошечное истощённое тельце не сравнится с силой, проснувшейся во мне.
– Нет. – Я крепко прижимаю её к стене. – Нет, нет, нет, нет.
Больше я ничего не могу сказать. Лишь это слово. Но повторяя его, я вижу свои шансы, вижу жизнь снаружи, сестру и её звёзды, Дэя и море… вижу, как всё это рушится. Исчезает в черноте глаз Инь Ю.
– И что ты сделаешь? Убьёшь меня? – Вопросы звучат спокойно и отстранённо. Именно так Инь Ю всегда позволяет жизни нести себя. – Я выживаю. Это всё, на что ты способна здесь, Мэй Йи! Не поднимай головы и следуй правилам! Выживай!
Я продолжаю удерживать её. Каждая клеточка тела напряжена и дрожит. Инь Ю права. Мне её не остановить, не вызвав подозрения Лонгвея и Мамы-сан. Не вовлекая во всё это Вэнь Кей и Нуо.
Я не смогу держать её здесь вечно.
– Мы можем выбраться отсюда, – выдавливаю я. – Можем вернуться домой. Увидеть море.
Подруга смотрит так, словно я говорю на другом языке, рассказываю небылицы, которые она никогда не поймёт.
Оглядываюсь на Нуо и Вэнь Кей… и отступаю.
Инь Ю отходит. Дверь отпирается и распахивается. Подруга выскальзывает в коридор – вспышка алого, поглощённая тьмой.
– Мэй Йи…
Такое ощущение, словно голова больше мне не принадлежит. Её тянет вниз, к ковру. Замечаю Нуо, во все глаза смотрящую на меня. Сидящая рядом с ней Вэнь Кей вся дрожит.
– Уходите, – советую я. – Пока они не пришли.
– Это неправильно. Она не может так поступить. – Это говорит Вэнь Кей, по голосу я понимаю, что трясёт её не от страха, а от злости.
Падаю на кровать, колени подгибаются.
– Инь Ю поступает так, как считает правильным. Она пытается защитить вас.
Девочки смотрят на меня. Нуо опять принимается барабанить пальцами. Вэнь Кей быстро дышит; грудь вздымается и опадает.
– Уходите, – повторяю я. – Пожалуйста.
– Но что насчёт парня? – настаивает Вэнь Кей.
– Уже неважно. Всё кончено.
Нуо качает головой. Сначала я думаю, что она просто не согласна, но потом вижу повлажневшие глаза. Подруга подаётся вперёд, обвивает руками мои плечи. Волосы её пахнут корицей и гвоздикой.
Мы ничего не говорим. На слова нет времени. Я обнимаю Вэнь Кей, а потом девочки исчезают. Улетают, словно семена на ветру.
В памяти вспыхивает лицо Дэя – светящееся и сильное. Думаю о том, как он вернётся, как будет ждать, ничего не зная. Я подвела его.
Конечно же, наутилус по-прежнему здесь. Нетронутый огромными переменами в моём закрытом мире. Неприкосновенный за решёткой и стеклом.
Я кидаю взгляд через плечо на комнату, полную прекрасных, бесполезных, умирающих вещей. Ищу что-нибудь достаточно прочное, чтобы разбить стекло. На туалетном столике лежит нефритовая шпилька, второй подарок посла. Я подношу её к решётке, острый кончик легко проскальзывает между прутьями.
Я должна предупредить Дэя. Должна хотя бы коснуться.
Пальцы сжимаются вокруг шпильки, ударяя ей по окну. Но один короткий оглушающий миг раздаётся песнь стекла. Осколки разлетаются, кружа и сверкая, как драгоценные камни. Несколько даже падает мне на кровать.
А потом приходит холод. Он пробирается в дыру, и я понимаю, как тепло было в комнате. Зима проникает под кожу, заражает ощущением свободы и свежести.
Пальцы проскальзывают за решётку, минуя яростно оскаленные стёкла. Тянутся вперёд, к ракушке, и на секунду я дотрагиваюсь до наутилуса, ощущаю его гладкое прикосновение к коже, вновь и вновь слышу обещания Дэя:
Я могу вытащить тебя отсюда.
Я тоже хочу, чтобы ты его увидела.
Я вернусь за тобой. Несмотря ни на что.
А потом ракушка покачивается на краю откоса и падает, исчезая с моих глаз. Потерянная и забытая.
Оказывается, в палец впивается стекло. Я даже этого не замечаю. Но когда пытаюсь заткнуть дыру одним из шёлковых платьев, палец уже весь в крови. Занавеска опадает в последний раз.
Я сижу на краю кровати, зажимаю порез и жду, когда ко мне придут.
ЦЗИН ЛИНЬ
Есть моменты, которых ты ждёшь. А есть моменты, ради которых приходится ждать. К которым ты готовишься каждый миг. Точки отсчёта, которые всё переворачивают. Толкают тебя в абсолютно другом направлении.
Мы с Дэем стоим у входа в подворотню. Дыхание у меня рваное, а нескончаемая боль прожигает дыру в боку. Но я не обращаю на это внимание. Смотрю вниз, на реку мусора. Считаю шаги, оставшиеся до сестры.
Руки и ноги дрожат от переполняющих меня эмоций. Дэй показывает путь, я следую за ним, балансируя одной рукой, чтобы не упасть на скользких камнях. Хорошо, что Дэй идёт впереди. Не хочу, чтобы он видел, как мне сложно держаться.
В паре футов от окна Дэй останавливается. Застывает, как камень. Моя нога приземляется на бутылку из-под газировки, звучно её сминая. Дэй резко оглядывается. Миндалевидные глаза сужаются, когда он подносит палец к губам.
Сердце моё ускоряет бег: от рыси к галопу. Что-то не так.
Мы стоим неподвижно. Прислушиваемся, прячась в тени. Я ничего не слышу. Дэй делает ещё несколько шагов вперёд, легко, словно кот, переступает среди мусора. Свет из окна падает ему на лицо, окрашивает нереальным алым цветом. Дэй пялится на разбитое стекло так, словно увидел призрака. Он опускается на корточки, ныряет рукой в ворох мятых обёрток и крышек из-под бутылок и достаёт что-то прочное и закрученное. Ракушку.
– Что это? – шиплю я. – Что-то не так?
Дэй сжимает челюсть. Вновь поднимает палец к губам, предостерегающе глядя на меня: Тише!
Злюсь, собираясь снова зашипеть на него, когда с другой стороны разбитого окна доносятся голоса.
– Она в чём-нибудь призналась? – голос Лонгвея за занавеской звучит странно бодро. Умный, резкий, настороженный.
– Мэй Йи? Конечно же, нет. Сидит там, как дурочка. – Теперь говорит женщина, у неё тонкий, жёсткий голос. Ужасно горький. Слышать имя сестры из её уст просто отвратительно. Но теперь сомнений нет. Сестра была здесь. За стеклом.
– Комнату обыскали?
– В окне дыра, которую она заткнула одним из платьев. Но никакой ракушки.
Пальцы Дэя смыкаются на моём запястье. Он прижимается спиной к стене прямо под окном. Я следую его примеру. Швы ударяются о шлакоблок, но я стараюсь не кричать в голос. Вместо этого кусаю губы. Языка касается солёный металлический привкус. Подворотня расплывается от стоящих в глазах слёз.
Свет в окне меняется. Из красного становится призрачно-жёлтым. Противоположную стену затягивают тени – это Лонгвей и женщина склонились ближе к стеклу.
– Даже если оно разбилось случайно, почему девушка молчала? – Голос женщины звучит чётче. Ближе.
Рука Дэя по-прежнему лежит на моём запястье, крепко его сжимает. Но я не смею пошевелиться, даже чтобы взглянуть на него. Я слышу дыхание Лонгвея. Тяжёлое и хриплое. Невыносимо близко.
– Она порезалась?
– Я… я не знаю. – Женщина, кажется, испугана. – А что?
– Кровь. – Всего одно слово, но его достаточно.
– Вы думаете…
– Я отправлю Фанга проверить переулок.
На этот раз я всё же поворачиваюсь к Дэю. Он в ответ смотрит на меня. Лицо как у пугала: плотные стежки губ и заплатки эмоций. Взгляд его устремляется ко входу в переулок. Острый и многозначительный.
Нужно выбираться отсюда.
– Что делать с Мэй Йи? – спрашивает женщина.
– Пусть остаётся там же, где есть. Я проведаю её через пару минут.
– А если придёт посол?
– Соврите, что она заболела. Предложите другую девку.
Когда он говорит так, к горлу подкатывает тошнота, которую я с трудом сглатываю. Удерживаю в желудке последний маленький ролл с тунцом, который служанка Санов заставила меня съесть. Я всегда понимала, что ад Мэй Йи гораздо хуже моего. Но когда Лонгвей вот так торгует моей сестрой, как мясом, ад этот становится слишком, слишком реальным.
Сердце моё пылает сейчас гораздо яростнее швов. Я зла, я жажду крови и готова бежать.
Свет снова становится красным. Голоса затихают вместе с шагами, обрываются визгом петель. Дэй уже на ногах, тянет меня за собой. Я двигаюсь словно во сне: изматываю мышцы и волю, но не сдвигаюсь с места.
– Ну же, Цзин Линь. – Дэй тянет сильнее, и я встаю. – Нужно идти.
– Мы что, просто уйдём? Но Мэй Йи…
Он не даёт мне договорить:
– Ты слышала Лонгвея. Скоро здесь будет Фанг.
Я не могу нормально думать. Когда тело охватывает боль. Когда Дэй тянет меня, наседает вот так.
– Но Мэй Йи. И книга. Мы не можем уйти!
– Цзин Линь. Посмотри на меня.
Только это я и могу. Всё кружится, вращается, как юла. Я выбираю точку, морщинку у него меж бровей. Концентрируюсь на ней.
– Мы не уходим. Ты уходишь. – Дэй зарывается рукой в карман джинсов, достаёт небольшой свёрток денег. – Выбирайся из Города-крепости и лови такси до Тай Пин. Езжай к дому шестьдесят два. Спроси посла Осаму.
Посла? Того самого, который покупает Мэй Йи? Использует её… Во рту пересыхает от этой мысли. Плечи начинают дрожать.
Дай сжимает их крепче, удерживая меня:
– Скажи ему, что Мэй Йи в беде. Что он должен прийти за ней.
– И всё?
– Этого будет достаточно. Он придёт. – Он запихивает деньги в карман моей куртки. – И даст нам время, чтобы всё исправить.
Я разбита. Голова кружится, как тогда, у Санов. Мир кренится, даже когда я стою ровно.
– А что будешь делать ты?
Дэй продолжает шагать. Тащит меня вперёд, как вол плуг. Мусор хрустит под ногами, пока мы пробираемся к главной улице. Когда переулок заканчивается, Дэй отпускает мою руку.
– Мне сейчас лучше всего быть внутри борделя.
Кажется, я неправильно его расслышала. Но рука Дэя вновь тянется к моей. Металл – твёрдый и холодный – касается кожи, и на пальцы мои внезапно обрушивается вес. Опускаю голову и понимаю, что это револьвер Дэя.
– Сохрани его для меня. – Он вжимает пистолет в мою ладонь. Тяжёлую, яростную мощь. – Если зайду в бордель с пистолетом, я покойник.
– Нет! Я не оставлю тебя здесь одного. Я обещала…
Дэй сильнее давит на пистолет, обрывая меня:
– Знаю, что ты обещала. И знаю, что обещал сам. Но нас двое, Цзин Линь. Два шанса вызволить твою сестру. Если зайдём туда вместе, пропадём оба. И будь я проклят, если позволю тебе стать первой.
– Но Дэй… – Имя его вырывается из горла. – Лонгвей. Он тебя прикончит.
Парень продолжает говорить, не теряет ни секунды:
– Что ж, если так… забудь о гроссбухе. Хватай сестру и беги. Убирайтесь как можно дальше от города. Не оглядывайтесь.
Мой план всегда был таким. Но теперь почему-то кажется, что с ним невозможно справиться в одиночку. Слов нет. Я просто стою и смотрю на Дэя. В горле ком, а бок болит. Руки оттягивает пистолет – единственная защита парня, отданная теперь мне.
Тело вновь охватывает дрожь.
– Я… я не умею им пользоваться.
– Снимаешь с предохранителя, жмёшь на курок, – резко отвечает он. – Шесть пуль, шесть выстрелов. Береги на крайний случай.
Не могу бросить Дэя здесь. Одного. Безоружного. Мне хочется остаться с ним, сражаться. Но разрывающийся от боли бок напоминает, что это уже не вариант. Я должна идти. Должна позволить Дэю сделать то, чего не могу сама.
– Быстрее тащи свою задницу обратно. И Осаму тоже, – он сглатывает. Кидает взгляд мне за спину, на двери борделя.
Я не уверена, справлюсь ли. Но я должна. Крепче сжимаю пальцы на рукояти пистолета.
– Запомни. Тай Пин. Участок номер шестьдесят два. Посол Осаму. – Дэй крепче вдалбливает информацию мне в голову. Но ему и не нужно. Каждое слово уже там, горит вызовом и огнём. – И на всякий случай возьми вот это.
Он вкладывает мне в ладонь ключи от своей комнаты и отпускает запястье. Отталкивает меня.
– Ещё увидимся.
Надеюсь, он прав.
Я бегу, хоть и не понимаю, как передвигаю ноги. Бок горит, пистолет прячется глубоко под курткой, тормозит своим невероятным весом. Каждый шаг отдаётся болью. Но ботинки продолжают стучать по земле. По улицам и подворотням. К Старым южным воротам.
МЭЙ ЙИ
Частично я ждала, что сейчас окажусь в главном зале, стану примером для других девочек здесь и сейчас. Я была к этому готова. Готова к ремню, которым перетянут руку. Готова к игле, которая пронзит вену и заберёт меня в совершенно новую вселенную. И ко всему остальному тоже: к стальному дулу пистолета у виска или смертельно острому лезвию ножа у горла. Я была готова к концу.
Единственное, чего я не ожидала, это оказаться в комнате Синь.
Ключи подрагивают в костлявой руке Мамы-сан, когда она отпирает замок и толкает дверь бедром. Даже с толстым слоем пудры и макияжа, лицо её ясно: все ужасные эмоции, которые она когда-либо испытывала, нанизаны на него, как чётки. Никогда не видела её такой, даже когда Синь истекала кровью на полу.
Я думаю о той ночи. О хлопке и крике, когда Мама-сан осталась наедине с Лонгвеем. О синяках, которые она упорно старалась захоронить под слоями пудры и резкими словами. Неважно, что в руках Мамы-сан все ключи. Ни один не освободит её отсюда. Она в ловушке, как и все мы.
Запах, который вырывается из двери, не могут перебить даже благовония. Рвота, моча и отходы. Воздух пропитан ими, вонь врывается мне в нос, проталкивается в горло. Это запах всех дней, которые Синь провела здесь, сгнивая в мрачном электрическом мерцании одинокой лампочки.
Комната пуста, без мебели и убранства. Кроме стен и пола здесь есть только куча грязных подушек в углу. Тело Синь, истощавшее от двух недель героина и скудной еды, в тусклом свете кажется почти невидимым среди заляпанной ткани. Она лежит, неподвижно растянувшись на полу, словно мёртвая.
Мама-сан будто ничего не замечает, её нос давно привык к вони. Но когда смотрит на меня, лицо её ожесточается:
– Глупая девчонка!
Я жду вопросов. Пощёчины. Но за криком ничего не следует. Мама-сан смотрит на меня, поджатые губы покрыты самой яркой её помадой.
– Ты могла вырваться отсюда. Если бы правильно разыграла карты. Ты ведь уже обвела посла вокруг своего прелестного пальчика, стоило только поманить. – Она демонстрирует мне мизинчик. Ноготь на нём такого же ядовито-красного цвета, что и помада. – У тебя был шанс, но ты его упустила. Всё коту под хвост!
– Я ничего не сделала. – Щёлкаю внутренним выключателем. Тем самым, которым пользуюсь, когда посол забирается ко мне в постель. Тем, который помогает ощущать себя мёртвой снаружи и внутри. – Инь Ю завидует мне. Она распространяет слухи.
На этот раз вина не разливается по телу, когда я упоминаю Инь Ю. Не сейчас.
– Это всё неважно, разве ты не понимаешь? Если есть слухи, есть надежда. А надежда… – Её идеальный красный ноготок указывает на кучу на полу. – В месте, подобном этому, её не существует. Вот глупая… – бормочет Мама-сан, качая головой. Она даже не смотрит на меня, прежде чем выйти и запереть дверь.
Теперь света становится ещё меньше. Меня словно запечатали в склепе.
Глупая. Слово Мамы-сан эхом разносится по темноте. Впивается в меня коготками правды. Нельзя было ничего рассказывать девочкам. Нельзя было ожидать, что они доверятся парню, которого никогда не видели…
Из угла доносится хриплый вздох, словно звон ветряного колокольчика, собранного из костей. Теперь, когда стало темней, куча подушек превратилась в толпу неповоротливых духов, зовущих к себе. Мечтающих поглотить меня, как уничтожили мою подругу.
Дыхание становится громче, словно хруст сотни сухих листьев. Одна из подушек кренится и падает на бок, а позади неё что-то движется. Затем раздаётся громкий ужасный звук.
Хееееешшш…
– Синь? – шепчу я на всякий случай, хоть и не уверена, хочу ли, чтобы она меня услышала.
Вспоминаю последний раз, когда стояла в коридоре, с другой стороны. Как подруга бросалась на эту дверь, словно дикое животное. Но, кажется, сейчас она не собирается это делать. Подушковые демоны отступают. Только хриплое дыхание Синь доказывает, что она ещё здесь. Я делаю несколько шагов вперёд, жду, пока глаза привыкнут к темноте.
Она белее чистых, отбеленных простыней. Такая истончившаяся и тусклая, совсем не похожая на девушку, которую я знала. Оболочка. От Синь почти ничего не осталось. Сомневаюсь даже, что она сумеет встать, если захочет.
Но она двигается. Рука вытягивается, хоть и очень медленно, и я отскакиваю. Слабое движение, в котором Синь отдала все силы, чтобы схватить меня за ногу.
А потом затруднённое дыхание превращается в слова. Приходится напрячь слух, чтобы разобрать их.
– Е-е-ещё…
– Синь? – Я опускаюсь на колени, но держусь на расстоянии. – Это я, Мэй Йи.
Глаза её открыты, но пусты, словно на самом деле девушка ничего не видит. Она пялится, пялится… Рука остаётся неподвижна, вывернутая и скрученная, как кусок верёвки. Кажется, что Синь умерла. Лишь ужасающее, хриплое дыхание говорит об обратном.
Меня охватывают мурашки, начинаются у шеи и стекают вниз по спине, как дождь. Я возвращаюсь к двери и сажусь там, прижимая колени к груди. Закрываю глаза. Как же хочется закрыть ещё нос и уши.
Раковины больше нет. Парня нет. А я, как звезда, падаю, падаю, падаю во тьму хуже самой смерти.
ДЭЙ
Остаться было сиюминутным решением. Из тех, которые ты принимаешь, а мозг ещё пытается его обдумать, сыпля семимильными ругательствами. Я стою у входа в переулок, где горы мусора сливаются со свалкой на главной улице. Нет времени для лишних мыслей, но они тут как тут, жалят меня горячими иглами.
Не представляю, что буду делать, когда окажусь за этими дверьми. Как смогу отвлечь Лонгвея достаточно долго, чтобы Осаму успел приехать. Я точно знаю лишь одно: срок, отведённый Мэй Йи, внезапно стал чертовски короче моего. Я должен сдержать обещания.
Тело кажется намного легче без заткнутого за пояс джинсов пистолета. Словно от меня оторвали кусочек. В рукаве толстовки прячется раковина наутилуса. Ещё одно грёбаное доказательство. Я наклоняюсь и нахожу пустую упаковку из-под чипсов из водорослей. Подобными мы с Хиро швырялись друг в друга во время занятий. Логотип – жеманная мультяшная кошка, облизывающая лапу – давно выцвел. Никто даже не подумает такое подобрать.
Я закидываю туда ракушку и отбрасываю упаковку к дальнему краю стены. Под ногами безнадёжно шуршит целлофан. Хрустит гирлянда блестящего битого стекла. Осколки остры, как скальпель хирурга. Идеально отслаивают кожу, вспарывают вены…
Рука зависает над ними, подрагивая, пока я взвешиваю риск.
Я могу зайти в бордель без плана, но чёрта с два пойду туда без оружия. Так что хватаю самый крупный осколок и засовываю его в передний карман.
Будет лучше, если меня не застукают в переулке. Адреналин в мозгу выделяет эту мысль. Подчеркивает двойной линией и ставит звёздочку на полях, как Хиро отмечал важные моменты в учебнике биологии. Я беру это на заметку (чего никогда не делал, когда действительно учился), выскальзываю на широкую улицу и иду дальше.
Я не так далеко от переулка, как хотелось бы, когда за угол заворачивает Фанг. Для такого громилы он быстр. Завидев меня, он переключает скорость на максимум. Не успеваю даже вздрогнуть, как он уже оказывается рядом и хватает меня за толстовку, как пса за загривок.
– Ты, – рычит он. – Что ты здесь забыл?
– Пришёл к Лонгвею. – Стараюсь говорить ровно и протяжно, как по линеечке. Это не такая-то простая задача, когда видишь многозначительно висящий на бедре пистолет.
– Да? – Бандит изгибает брови, и зверь у него на лице движется, танцуя, словно новогодний дракон. Из тех, что вскоре наводнят все улицы Сенг Нгои. – Забавное дело. Он тоже жаждет с тобой увидеться. Из-за тебе сорвалось уже несколько сделок.
Чёрт. Сделки. Как я мог забыть? Хотя всё равно мало что мог бы сделать.
Фанг, не отпуская толстовку, тянет меня к распахнутым дверям борделя и останавливается только, чтобы скинуть ботинки. Ощущаю себя извивающимся грызуном, которого утаскивают в когтях в гнездо орла. Которого скоро разорвут острые когти и клювы.
В салоне сидит несколько курильщиков, но диван Лонгвея пуст – лишь потёртая ткань и продавленные подушки. Фанг тащит меня сквозь дым. Мы минуем диваны, потрепанные уголки ковров и даже прислуживающих девочек. Я заглядываю в их лица в надежде, что увижу Мэй Йи. Что слова, которые мы слышали под окном, лишь ужасная, нереальная иллюзия.
Но её здесь нет. Она не держит поднос с вином и не играет на цитре. Даже не прячется в тени.
Мою грудь словно накачали жидким свинцом. Ту же боль я вижу на лицах девушек.
Фанг не сбавляет шаг, тянет меня дальше по коридору.
По восточному коридору.
Мы проходим мимо дверей с именными табличками к самому концу, где спиралью поднимается лестница. На нижней ступеньке бандит отпускает мою толстовку и подталкивает вперёд, рыча:
– Иди наверх.
Преодолеваю ступеньку за ступенькой, стараясь не думать, направляет ли Фанг пистолет мне в спину. Вместо этого я размышляю о том, что гроссбух совсем близко. И что свобода никогда ещё не казалась мне такой далёкой.
Когда мы достигаем верха, сердце моё стучит быстро и неровно. Прямо как мощные костяшки Фанга долбятся в дверь босса.
На Лонгвее сегодня нет курительного халата. Он одет, как Фанг, только аккуратней. Рубаха, застёгнутая на все пуговицы. Пиджак. Брюки. Всё чёрное. Западный бизнесмен собирается на похороны. Разве только у западных бизнесменов на шее нет толстой золотой цепи, а на поясе пушки.
И я искренне, искреннее надеюсь, что похорон сегодня не ожидается…
Главарь Братства замечает меня. Шрам от ножа у него на лице выпирает вместе с челюстью, багровый и блестящий. В таком виде, вкупе с аккуратным костюмом, он ещё больше похож на хищника, чем раньше.
– Кажется, я сказал тебе проверить переулок. – Он бросает на Фанга пронзительный взгляд поверх моего плеча.
– Так и есть, господин, – быстро отвечает мой конвоир. – Нашёл этого. Он шастал неподалёку.
– Не знал, что в Хак Наме переулки перекрыты. – Изо всех сил стараюсь изобразить замешательство.
– Перекрыты, если я так приказал. – В глазах Лонгвея нет привычной дымной поволоки. В движениях – изящной лени. Если раньше он был коброй, то теперь стал мангустом. Взгляд Лонгвея вновь обращается к Фангу. – Продолжай искать. Мальчишку оставь здесь. Он задолжал мне один разговор.
Я крепко прижимаю руки к бёдрам, когда Фанг уходит, спускается вниз по лестнице. Ощущаю осколок стекла, острый, выпирающий из-под джинсы.
Лонгвей отходит от двери, и моим глазам предстаёт вся комната. Первое, что замечаю, это пистолеты и зловеще изогнутые клинки. На меня смотрит целая стена металла и пороха, силы и боли. Осколок в кармане начинает казаться дурацкой шуткой.
Я пытаюсь не пялиться на оружие слишком долго. В комнате и без этого есть на что посмотреть. Большой телевизор, который венчает V-образная антенна и фольга. Аквариум с тропическими рыбками, растянувшийся вдоль целой стены. Тяжёлый лакированный письменный стол. Верхний ящик с изысканным золотым замочком.
Я очень, очень близок к цели. Если Мэй Йи права.
Мэй Йи. Поднимаясь по лестнице, я думал, что она может быть здесь. Но комната пуста. Она где-то внизу, за одной из множества дверей.
Лонгвей выходит на середину комнаты, где стоит столик со стеклянной поверхностью. По нему тянутся идеальные полоски белого порошка, полосы тигра-альбиноса.
Каждая клеточка моего тела на взводе – борется со страхом и ощущением, что добыча здесь я. Добыча, забравшаяся в самый дальний уголок берлоги зверя. Я натягиваю на лицо выражение, которым всегда пользовался, когда был помладше и папа грозился меня выпороть. Надменное, с приподнятыми бровями. Словно ничто в мире не сможет меня остановить.
– Проблемы?
– Ничего такого, что касалось бы тебя. Пока. – Лонгвей нависает над столиком, и я понимаю, что он вовсе не стеклянный, а зеркальный. И отражает монументально возвышающегося над ним мужчину. – Гораздо интересней, почему ты пропустил нашу последнюю встречу. И предпоследнюю.
– Моего посыльного пырнули ножом. Замену подобрать пока не удалось. Не так-то легко найти бродяжек, готовых на вас работать.
– Не беспричинно. – Рука Лонгвея перемещается к поясу, приподнимая полу пиджака. Пистолет поблескивает в тропическом свете аквариума. – Ты нарушил наше соглашение. А я плохо умею прощать.
– Слышал такое. – Чувствую в голове каждую унцию крови, которую удар за ударом перекачивает сердце. Но держу лицо. Веду себя круто. Не смотрю на стену полную острых-острых ножей. – Но убьёте меня, и уличные оборванцы точно никогда больше не будут на вас работать. Плевать, сколько будете платить. Жизнь важнее всего.
– А ты опасный малый. Сообразительный. – Лонгвей убирает руку с пистолета, поглаживает безволосый подбородок. – А я-то думал, что ты нам всего на один раз.
Единственное, что я сейчас могу, не смотреть на письменный стол. Я так близко. Очень, очень близко. Всего в футе от заветной книги. Требуется лишь отвлекающий манёвр и молниеносное движение. Удар ножом или пуля в голову.
Но пистолеты на стене, скорее всего, даже не заряжены. В отличие от пушки в кобуре у Лонгвея на поясе. И даже если удастся добыть книгу, я не знаю, где Мэй Йи. У меня не будет времени искать её.
Сейчас не самый подходящий момент. Но меня пугает вполне реальная возможность, что он не наступит никогда. Что всё кончено.
– Ты нравишься мне, Дэй, – говорит наркобарон, – именно поэтому у тебя ещё целы все конечности, а в мозге не засела пуля. Ты умён. Знаешь, что такое система. Добиваешься своего. Мне нужны такие люди, как ты.
Лёгкие сдавливает. Я смотрю на зеркальную столешницу, где линии кокаина двоятся, становясь больше, чем есть на самом деле.
– Мне нужны такие люди, как ты, – повторяет он, – но также мне нужно знать, можно ли доверять тебе. Знать, что ты принимаешь мои интересы близко к сердцу.
– Это приглашение? – Я едва дышу, это имитировать не нужно. Чего-чего, а приглашения в Братство я не ожидал, когда плёлся за Фангом к этой двери. Цэнг бы сейчас штаны обмочил от счастья.
– Зависит от того, как ты сам на это смотришь. Постарайся поглядеть на это с моей стороны. Думаешь, я позволю тебе уйти, когда ты столько всего знаешь? Столько всего видел? Другие давно бы уже лежали в мешке для трупов. Но у тебя есть мужество и мозги. Ненавижу, когда такие активы пропадают даром.
– То есть… я либо присоединяюсь к Братству, либо готовлю голову для пули?
– Назовём это возможностью.
– Обожаю возможности. – Я пытаюсь ухмыльнуться. Пытаюсь не думать о Хиро и Пат Ине, о Цзин Линь и Мэй Йи, и бесконечной череде других жизней, которые разрушил этот человек. Пытаюсь не чувствовать осколки шрапнели, безостановочно жалящие, горящие у меня в груди.
– Конечно, есть парочка формальностей, через которые нужно пройти, чтобы стать полноценным членом Братства. Проверка твоего происхождения, клятва и всё подобное. И конечно, необходимо удостовериться в твоей преданности нам. Каждый из моих людей проведёт некий тест.
– Всё, что угодно, – говорю я.
– Что угодно? – рука его отпускает подбородок, зарывается в карман пиджака.
Я киваю и думаю обо всех тех ужасах, которые он может приказать. Обо всех ужасах, которые я уже ненавижу.
– Одна из девушек доставила мне проблемы.
Нет. Нет. Нет. Всё, что угодно. Всё, только не это. Такое ощущение, словно меня вскрыли и выпотрошили, вытащили кишки наружу, так что теперь они растекаются по синим хирургическим перчаткам, как внутренности тыквы. Голова кружится, но я изо всех сил стараюсь удержать на лице улыбку.
Лонгвей принимается ходит вокруг меня кругами:
– Подозреваю, что она общалась с кем-то снаружи. Сегодня утром мы нашли дыру в её окне, а другая девушка уверяет, что видела на той стороне ракушку.
– И что вы собираетесь с ней делать? – Слава богам, что последние дни я большую часть еды отдавал Чма, потому что в желудке настоящая буря, словно за кормой парома. Хаос волн, разрезаемый на кусочки острыми гранями винта.
– Гнилое яблоко нельзя хранить в общей корзине. Впрочем, я начинаю подозревать, что все они уже с гнильцой. Раз в несколько лет такое обязательно случается. Одна дура решает сбежать, и остальные сходят с ума. Видимо, придётся избавиться от всего урожая. – Он качает головой, словно избавляется от лишних мыслей. – Но если девчонка действительно говорила с кем-то через окно… нужно узнать, что именно она сказала. С кем она разговаривала.
– И что должен делать я?
– Ты… – Лонгвей замолкает и направляется в угол, где гудит миниатюрный холодильник, переживая своё жалкое существование. – Ты поможешь мне узнать правду.
Дверца открывается, раздаётся перезвон бутылок и вспышка слишком яркого света. Лонгвей берёт что-то с полки. Достаточно маленькое, чтобы полностью скрыться в ладони, пока главарь Братства захлопывает холодильник.
– Я уже дал ей время обдумать, какая судьба её ждёт, если решит молчать. Ты и я… мы сейчас спустимся вниз и зададим ей пару вопросов.
– Но что… что буду спрашивать я?
– Задавать вопросы – моя работа. Если же она откажется отвечать, ты используешь это.
Ладонь его раскрывается, как устрица, отдающая жемчужину. Только в руке Лонгвея совсем иное сокровище. Там тонкий, как карандаш, шприц, наполненный жидкостью цвета говяжьего бульона. Наркобарон осторожно передаёт его мне, держа иглу подальше от кожи.
Шприц как прохладный яд на ладони. Я стараюсь спрятать дрожь в руках.
Героин.
Он хочет, чтобы я вколол ей наркотик.
– Не переживай. Это не дельце, а сущий пустяк. – Он улыбается. – Ведь как ты там сказал? Жизнь важнее всего?
ЦЗИН ЛИНЬ
Такси, которое я останавливаю, не сравнится с машиной Санов. Но у меня всё равно такое ощущение, будто я езжу по кругу. Снова и снова. Назад, вперёд и снова назад. Город проносится мимо, такой же, как раньше. Разве что сейчас на дворе ночь. Когда такси взбирается на холм Тай Пин, весь Внешний город сияет. Неоновые огни мерцают в черноте ночи. Тёмное море. Я пытаюсь найти в небе Кассиопею, но её нет. Сгинула в электрическом тумане.
Водитель оборачивается:
– Какой там номер?
– Шестьдесят два – отвечаю я, притворяясь, что это не мой мир сейчас рушится. Что Мэй Йи и Дэй не в ловушке в борделе Лонгвея. Не окружены головорезами с пушками. Что я здесь не ради того, чтобы сражаться за них.
«Это просто очередная наркосделка, – успокаиваю себя, хотя знаю, что всё совсем не так. – Сделай всё правильно, и с ними ничего не случится».
Но на этот раз не будет быстрого обмена. Никакого: я вам наркотики, вы мне деньги, и делу конец. Такси едет к мужчине, который приходит к моей сестре. Который платит Лонгвею деньги, чтобы… Нет! Не могу об этом думать. Не сейчас, когда карман куртки оттягивает пистолет.
Вместо этого я всё внимание обращаю на заусеницу. Нервно вгрызаюсь в неё зубами. Когда мы подъезжаем к дому номер шестьдесят два, на большом пальце не хватает куска кожи.
– Вас подождать? – спрашивает таксист.
Я качаю головой и протягиваю ему деньги. Водитель оставляет меня на обочине. В темноте. Под звёздами и гигантскими соснами. У открытых ворот.
Дом стоит на самой вершине холма за густой завесой деревьев. Это здание, в котором больше стекла, чем металла. Сквозь прозрачные стены доносится свет, заливая всю округу. Внутри копошатся десятки людей, словно крошечные куклы. Женщины затянуты в вечерние платья. На мужчинах хрустящие чёрно-белые костюмы. Здесь много иностранцев – подтянуты и светловолосых.
Вечеринка. Посол устраивает вечеринку.
Люди за стеклом похожи на рыбок, которые плавают кругами в своём аквариуме. Этот мир – эти люди с украшениями и дорогими напитками – не менее пугающие, чем бандиты Лонгвея. Бандиты, которые сейчас, скорее всего, держат пушки у висков Дэя и Мэй Йи.
Я втягиваю воздух сквозь зубы. Давлю в себе слёзы страха и боли. И иду к двери.
Швейцар замечает меня, и улыбка его превращается в оскал.
– Пожалуйста, – выдавливаю я, прежде чем он успевает что-то сказать. – Мне необходимо поговорить с послом.
– Он занят, – отвечает слуга. Голос его кислый, как и выражение лица.
– Это… это касается Мэй Йи.
– Молодой человек, я не знаю, о ком вы говорите, но вам стоит уйти. – Дверь начинает закрываться. – Пока я не вызвал охрану.
Останавливаю дверь левой, здоровой стороной и проскальзываю внутрь. Швейцар кричит. Я со всей силы пинаю его по голени и убегаю.
Врываюсь в толпу гостей, как бешеный поросёнок. Парочка западных женщин что-то кричит – слова, которые я не понимаю.
– Осаму! – ору я, не представляя, что ещё сделать.
Гости замирают. Все взгляды обращаются ко мне.
– Что здесь происходит? – От толпы отделяется мужчина. Слова его громыхают, как далёкий гром. Тусклой, контролируемой яростью. – Как ты сюда попал?
Он старше, чем я ожидала. В волосах седина, а кожа вся в морщинах. Почти труп, а не верный муж и любовник. Рот заполняет желчь, но я сглатываю её. Готовлюсь говорить.
– Посол Осаму, мне нужно с вами поговорить. – Я кланяюсь, хотя больше хочется вырвать из кармана пистолет Дэя и всадить пулю в грудь этому мужчине.
– Здесь этому не место и не время, мальчик. – Старые морщинистые губы поджимаются. Он оглядывается на собравшихся в зале. На охрану, которая в любой момент вышвырнет меня отсюда.
Я решаю не тратить время попусту:
– Это важно. Насчёт Мэй Йи.
Когда я называю её имя, глаза мужчины расширяются. Челюсть сжимается. Это страх или что-то иное?
Посол хватает меня за больную руку и утягивает прочь. Мы минуем прилизанного швейцара, массирующего лодыжки, и оказывается на улице, перед домом, у льющегося фонтана. Тяжёлое дыхание облаком окутывает лицо.
– Где ты услышал о ней? Как смеешь ты приходить в мой дом и угрожать моей чести перед моими гостями и моей женой?
Моё. Моё. Моё. Посол вновь и вновь выплёвывает мне в лицо это слово. Его слюна оседает у меня на щеках.
Смотрю прямо на мужчину. На дряблый толстый живот и щёки. На гордость в глазах. Смотрю на него и ненавижу. Чувство снедает меня, разбегается по рукам. Сворачивается в груди и животе. Словно вся прежняя ненависть собирается воедино: Куэн, отец, Лонгвей. Я едва могу говорить из-за этого ощущения.
– Мэй Йи в беде. Лонгвею не понравилось её поведение, и теперь он собирается её наказать. Он не хотел, чтобы вы узнали. – Каждое слово я подбираю бережно, как сам мир. Стараюсь сбалансировать. Удержать.
Пальцы посла хватают моё предплечье, стискивают сильнее мышеловки. Во взгляде его мощь. Он пытается выдавить из меня правду.
– А откуда ты об этом узнал?
– Я… я работаю у Лонгвея посыльным. Одна из девушек в борделе попросила передать это вам. Сказала, это срочно. Вопрос жизни и смерти.
Последние слова, кажется, достигают цели. Осаму отпускает мою руку и возвращается к двери. Я смотрю на стены-окна, где стоят бледные, наряженные гости и пялятся сквозь стекло. На меня.
Посол перекидывается парой слов со швейцаром, берёт у него плотное пальто и накидывает поверх своего официального наряда. Ноги в вычурных кожаных туфлях быстрыми шагами проносятся мимо меня.
– Идём, – бросает он мне через плечо. Будто подзывает собаку. Но у меня нет выбора, приходится последовать за ним.
Посол даже не поворачивает головы, когда я догоняю его.
– Клянусь богами, мальчик, если ты солгал, я надолго упрячу тебя за решётку.
Сейчас мне плевать на угрозы. По лицу течёт пот, бок в буквальном смысле раскалывается. Старая рубашка Хиро пропитывается кровью. Не уверена, что смогу выдержать всё это.
Но умудряюсь заползти в машину посла и ощущаю тяжесть пистолета Дэя, когда обрушиваюсь на кожаное сидение. Он впивается в бок. Напоминает о шести пулях. Шести возможностях выбраться отсюда. Сбежать.
МЭЙ ЙИ
Какое-то время меня окружает лишь полутьма и рваное дыхание Синь. Я начинаю сомневаться, а вдруг это всё? Только вдохи и выдохи её отравленных наркотиками лёгких, дразнящих меня той же судьбой? Ритм почти гипнотический. Чем дольше текут минуты, тем сильнее глаза мои начинают закрываться.
А потом дверь рядом со мной открывается – взрыв дерева и ярости, ударной волной заставляющий проснуться. Я с трудом встаю на колени, ставлю на пол стопы, глаза заполняет расплывчатая череда ног.
Я поднимаюсь и вижу их лица. Тех, кто пришёл допрашивать меня и судить. Макияж Мамы-сан, татуировку Фанга, золотые зубы Нама, багровый шрам Лонгвея. Но есть и пятое лицо, к которому приходится приглядеться, узнать.
Я вижу его и не верю. Неужели я сплю? Но нет. Тру глаза, а он по-прежнему здесь – во плоти, без стекла и металла, разделяющих нас. Золотистая кожа. Растрёпанные волосы. Резкие черты лица, хитрого, полного планов. Глаза, наэлектризованные, сверкающие, как песнь феникса.
Дэй. Что он здесь делает? Они его тоже поймали?
Мы встречаемся взглядами. Подбородок его едва заметно дрожит. Я опускаю глаза в пол, отрываю от парня.
– Мэй Йи. – Голос Лонгвея звучит разочаровано, но то, как он произносит моё имя, по-прежнему вызывает дрожь. – Мэй Йи. Как ты могла так поступить со мной? После всего, что я для тебя сделал.
Я не поднимаю головы, рассматриваю зазоры между половицами. В них набились долгие года пыли и страданий. Крошечные щели, до которых не достигает даже метла Инь Ю.
– Н-не понимаю, о чём вы говорите, господин.
– Нет? – Лонгвей подходит ближе. Ощущаю, как его взгляд скользит по мне, едкий и раздевающий, как в первую мою ночь здесь. Мужчина протягивает руку, холодные липкие пальцы касаются запястья. – Тогда как у тебя появился этот порез на пальце?
Лонгвей поднимает мою руку, демонстрируя всем в комнате. Мне приходится собрать в кулак все силы, чтобы не вздрогнуть от его прикосновения.
– Мы знаем о разбитом окне. Кто был за ним?
Опусти взгляд. Не поднимай. Не смотри на Дэя.
– Никого, господин.
– Лжёшь, – выплёвывает Лонгвей, словно самую очевидную истину в мире. – Инь Ю сказала, что ты показала ей ракушку. Откуда она у тебя?
– Инь Ю распускает про меня слухи. Я же говорила вам. Она завидует.
– Она достаточно сообразительна, чтобы ничего от меня не таить. – Лонгвей раздувает ноздри, как лошадь, промчавшая галопом пару ли. – Выбирай, Мэй Йи. Расскажи правду, и я позволю послу Осаму забрать тебя в Сенг Нгои. Если же продолжишь лгать…
Он взмахом руки указывает туда, где стоит Дэй, чуть в стороне от всех остальных. Он не смотрит на меня, не встречается взглядом. Но я гляжу на его руки и всё понимаю.
Этот шприц практически идентичен тому, который пронзил руку Синь. Полон жидкости, сулящей разрушения и потери. От вида его в пальцах Дэя у меня сжимается сердце.
Он предал меня? Всё это время просто играл со мной? Использовал ради информации, чтобы потом бросить?
Каждый вопрос стрелой пронзает мне грудь. Целый колчан острейших снарядов пробивает меня, попадая прямо в яблочко. Я пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь поймать его взгляд, узнать ответы, но Дэй даже не смотрит на меня.
Лонгвей принимает моё разбитое выражение лица за страх:
– Я позволил тебе провести немного времени со старой подругой, чтобы осознать последствия выбора. Итак, Мэй Йи, что выберешь ты: правду или шприц?
Я могу рассказать всё. Нужно лишь поднять палец и нацелить его, точно стрелу, в грудь Дэя. Всего одно слово, один жест – и острие иглы не коснётся моих вен. Оружие обратится к Дэю.
И что тогда? Если Лонгвей сдержит слово, меня отправят во Внешний город. Запрут в пентхаусе посла до конца жизни из синяков и кусочков моря. Это не свобода, но лучше так, чем закончить жизнь скелетом на полу борделя Лонгвея.
Я смотрю на шприц, который теперь почти полностью виден под напряжёнными пальцами Дэя. Кожа на них тонкая, мертвенно-бледная.
Это всё ужасная авантюра! Нет никаких гарантий, что Лонгвей сдержит слово. А Дэй… я сосредотачиваю взгляд на его пальцах. Вижу, как они дрожат.
И всё сводится к одному единственному вопросу.
Доверяю ли я ему?
Я смотрю на всех собравшихся. На Фанга с выпирающей челюстью и сгорбленными плечами. На Нама, его золотые зубы и четыре царапины на щеке. На Маму-сан, туго затянутую в шёлковое красное платье. На волосы Синь, извивающиеся на полу, как просаленные ленты; глаза её открыты, тускло поблескивают при виде шприца в руке Дэя. На слишком большой живот Лонгвея, туго натягивающий пуговицы рубашки. Снова на Дэя.
На этот раз он смотрит на меня. Наши взгляды встречаются всего на секунду. Но я понимаю.
Несмотря ни на что.
– Я говорю правду. – Без колебаний говорю я, смотря на Лонгвея. – За окном никого не было. И ракушки не было. Окно разбилось, и я порезала палец, затыкая дыру платьем, чтобы было не так холодно. Инь Ю увидела это и начала выдумывать про меня истории, чтобы выставить себя в лучшем свете.
Такого ответа Лонгвей не ожидает. Рот его кривится, глаза мечутся от Дэя ко мне, а потом сужаются.
– Это правда?
– Да, – отвечаю я.
Голова наркоторговца вновь поворачивается к Дэю. Одной рукой он снова хватает меня за руку, другой подзывает парня.
Дэй так близко, что я чувствую исходящий от него жар. Так разительно отличающийся от липкой прохлады прикосновения Лонгвея или гладкой потной груди посла. Этот жар как огонь в печи в зимнюю ночь – близкий, мерцающий домашний уют.
Прикрываю глаза, греясь в нём, пока Лонгвей вытягивает мою руку. Слышу щелчок жгута, а после и чувствую его. Ощущаю, как затягивается на плече, посылая всю кровь назад – к запястью, ладони и пальцам.
Когда поднимаю веки, вижу, как Фанг завязывает жгут сложным узлом. Лонгвей уставляется на меня. Ждёт, что паду к его ногам и буду умолять. Но я лишь смотрю в ответ, прямо встречаю пустую жестокость его глаз.
– Всё может быть иначе, – говорит он.
– Нет. – Я чувствую каждый толчок пульса, пробивающийся через возведённую Фангом преграду. – Не может.
Твёрдость в моём голосе вырывает у хозяина рык, и я понимаю: неважно, верит он или нет. Мама-сан права. Отвага и надежда не могут существовать в месте, подобном этому. Лонгвей растопчет их в порошок.
Не из-за Инь Ю я сейчас оказалась здесь, не только из-за неё. Виноват вот этот мужчина.
Он смотрит на Дэя и указывает на голубые вены, бугрящиеся у меня под кожей.
– Давай.
ДЭЙ
На стене в моей комнате осталось две линии, но это уже не имеет значения. Время вышло. Не осталось ни дней, ни часов. Ни даже минут.
Исходные данные поменялись. Я просчитываю новые числа в уме, пока пальцы крепко сжимают шприц.
Шесть человек.
Три пистолета.
Один шприц.
Один осколок стекла.
Одна книга.
Неправильное, нерешаемое уравнение. Неважно, сколько раз я буду его пересчитывать, найти идеальный ответ не удастся. Книга и девушка – переменные несовместимые. После знака равенства всякий раз следует лишь одно имя: моё или её. В этом уравнении нет нас.
Лонгвей зарабатывает на жизнь ложью, но в одном он прав: я годен на один раз, расходный материал. Я жертва, королева в ожесточённой шахматной игре.
Оказывается, есть кое-что важнее жизни. Я чувствую, как оно пульсирует, бьётся, сжигает все мои сомнения и страхи.
Не книга. Не я. Только Мэй Йи.
В шприце с героином уже не осталось прохлады холодильника. Наполненный десятками пузырьков, он дрожит в моих пальцах. Если кто-либо посмотрит на меня, он, должно быть, увидит только это: дрожь и пузырьки. Но моя левая рука осторожно тянется в карман, где осколок стекла прорезается сквозь джинсовую ткань. Его остриё врезается в мою ладонь, готовое к бою.
На руке Мэй Йи столько вен – туго затянутый Фангом жгут вытащил их на поверхность. Девушка не сопротивляется, когда наркобарон приглашающее протягивает её руку в мою сторону.
– Давай – Лонгвей указывает на голубую паутину под тонкой, как бумага, кожей.
Я глубоко вздыхаю, разжимая пальцы правой руки, держащие шприц, а левой рукой стискиваю осколок стекла. Если правильно выгадаю время, смогу вогнать остриё глубоко в шею Лонгвея, схватить его пистолет и расправиться с Намом и Фангом. Огромное если. А есть ещё другие члены Братства, которые кишат в этом месте, и их пушки.
Попытаться выбраться отсюда живым – миссия невыполнимая, но другого плана у меня нет.
Делаю вид, что слежу за иглой, подводя её ближе к безупречной коже Мэй Йи. Но на самом деле ищу совсем иные вены, толстые артерии, извивающиеся на шее Лонгвея.
Раздаётся крик и тут… девушка. Она появляется словно из ниоткуда. Поднимается из угла, своим костлявым лицом и спутанными чёрными волосами напоминая ведьму. Глаза её – одновременно выпученные и впавшие – устремлены на единственной цели. Девушка бросается вперёд слишком быстро, невероятно для такого костлявого тельца.
– Мне это нужно!
Это дикое умертвие вырывает шпиц из моей руки. Мне даже не нужно притворяться и пытаться её остановить. Пальцы девушки крепко вцепляются в шприц и вонзают иглу в руку. Но в вену она не попадает. Героин и кровь стекают по её руке. Девушка трясётся, уставившись на них, и пытается слизнуть наркотик с руки, когда Нам вырывает пустую пластиковую трубку из её ладони.
Я засовываю осколок обратно в карман.
– Вышвырни Синь отсюда! – орёт Лонгвей на Нама. Ни разу ещё не видел его таким, настолько злым, что лицо его вспыхивает всеми цветами осени.
– Но куда…
– Мне плевать! – рычит Лонгвей. – Хочешь, выпусти ей в лоб пулю, мне всё равно! И принеси новый шприц.
Нам хватает Синь за волосы и тянет прочь. Лицо девушки искажается в жестокую уродливую маску – словно она одержима. И я почти верю в то, глядя на то, как она двигается: кричит, извивается, пинается, кусается. Нам разжимает руку на её волосах, и девушка вылетает из комнаты. Шмыгает за дверь быстрее мышки.
Вот оно. Время пришло.
Рука моя вновь обхватывает осколок, вытаскивает его, готовясь к удару.
– Что здесь происходит?!
От нового рёва моя рука застывает на полпути. Это уже не Лонгвей – он молчит, лицо спокойно. Бандит смотрит мне за спину, в тени, окутывающие дверь и перекрывающие все пути на свободу.
Сейчас я благодарен тому, что осколок такой маленький. Он идеально скрывается, прячется за пальцами. Я крепко стискиваю его и оглядываюсь.
Осаму. Мой план Б. Цзин Линь справилась.
Посол знакомо одет. Я уже видел его в подобном смокинге, когда был слишком молод и не знал, кто это. Внимание всегда привлекали его золотые запонки, которые поблескивали в свете фонарей в нашем саду камней, когда он потягивал коктейли и флиртовал с каждой присутствующей женщиной. Даже с моей матерью.
Он не узнаёт меня – сомневаюсь, что посол сейчас вообще меня замечает. Осаму зол. Так сосредоточен на собственной ярости, что забыл даже снять туфли у порога. Его блестящие чёрные оксфорды топают, ступая в вонючую комнату, сотрясая каждую половицу.
– Что происходит, Лонгвей?
– Дела борделя, – огрызается наркобарон, но больше не кричит. Я замечаю, что его свободная рука тянется к боку. Туда, где прячется пистолет. – И тебя они не касаются.
Я стою так близко к Мэй Йи, что слышу, как меняется её дыхание. Становится быстрее, чем от угроз Лонгвея и страха перед героиновой иглой. Осаму. Виной всему его близость – так же сердце кролика разрывается под взглядом охотника.
Взгяд посла проходится по её руке, замечает пальцы Лонгвея, всё ещё сжимающие запястье, бугрящиеся вены и затянутый Фангом жгут.
– Всё, что касается Мэй Йи, касается меня. Кажется, я ясно дал тебе понять, что она неприкосновенна.
– И я уважал твои пожелания, пока это было уместно. Теперь это в прошлом. Если ты забыл, Осаму, я владелец борделя и этих девушек. В том числе Мэй Йи.
Мужчины сцепляются взглядами, словно две гориллы, столкнувшиеся на одной территории. Готовые разодрать друг друга в клочья. Волнующий момент из шоу о живой природе. Во плоти.
Мэй Йи сотрясает дрожь. Как же чертовски, чертовски, чертовски жаль, что у меня нет с собой пистолета.
Осаму протягивает руку и хватает Мэй Йи за запястье. Их кожа такая разная: её белая как снег и его, покрытая возрастными пятнами и жестокими волосками.
– Назови цену, – говорит он, и я вспоминаю синяки, которые видел через окно на коже Мэй Йи. Как они идеально соответствуют его ладоням. Неосознанно я сильнее стискиваю стекло, так яростно, что оно рассекает кожу.
– Дело не в деньгах, Осаму. – Голос Лонгвея грубый и хриплый, шелушащийся, как мозолистая кожа. – Она что-то затеяла. И скрывает это. Мне нужно знать, что именно.
На долгий миг воцаряется тишина. Лишь быстрая лавина дыхания Мэй Йи. Женщина в гладком красном шёлке следит за всем, будто паук на паутине. А я крепко сжимаю стекло.
– Скрывает? – Осаму оглядывается, широко распахнув прояснившиеся глаза, словно только очнулся ото сна. Он поглощает комнату взглядом: грязное тряпьё в углу, пистолет Лонгвея, Мэй Йи, меня…
А потом глаза его вспыхивают. Взгляд мечется. Туда-обратно. Туда-обратно. Как пластиковый мячик для настольного тенниса, перескакивая от меня в Мэй Йи.
– Понимаю, – мягко протягивает он.
Я чувствую жар собственной крови, растекающейся по ладони.
– Тебе нужна информация? – Голос Осаму как озеро. Ровный и спокойный на поверхности, но таящий самое страшное в глубине. – От Мэй Йи ты её не получишь. – Взгляд его прочно останавливается на моём лице. – Вот тот человек, который тебе нужен. Сан Дэй Шин. Какие дела могут быть у наследника «Сан Индастриз» с Братством? Уверен, он скрывает достаточно, чтобы развлекать тебя до конца твоей жалкой карьеры.
Грёбаный Осаму! Дерьмовый вышел план Б.
Ярость и угрозы, которые Лонгвей изливал на посла, подобно пламени дракона обрушиваются на мои плечи. Наркобарон отпускает Мэй Йи и одним быстрым, смертельным, хищным движением достаёт пистолет. Дуло смотрит на меня, жестокое и неумолимое.
Игра окончена.
Он нажимает на курок.
ЦЗИН ЛИНЬ
Я не успеваю за послом. Он вырывается вперёд, исчезает среди улиц Города-крепости, прежде чем я умудряюсь отстегнуть ремень безопасности. Правая рука вспыхивает огнём. В теле слабость. На рубашке Хиро влажное пятно – рана снова кровоточит. Слёзы боли застилают глаза. Слепят меня. Огни, темнота, мерцающие красные новогодние фонарики. Всё сияет. Смешивается.
Я вымотана. Но лицо сестры, её голос… наконец-то такие ясные впервые за несколько лет. Я вижу, как она улыбается сквозь клубы пара от нашего слабенького чая. Слышу колыбельные, которые она пела мне после побоев отца.
Я думаю о Мэй Йи и вылезаю из машины. Оставляю за спиной запах кожи и дорогого одеколона. Я иду, тащусь через Старые южные ворота. Шагаю, словно в извращённом сне, в самое сердце этого нереального города. Сквозь два последних года своей жизни. Вот канализационная решётка, у которой я устроила первое убежище. Магазинчики, в которых я крала, ступеньки, на которых сидела. Окно, в которое заглядывала по утрам раз в несколько дней, чтобы посмотреть мультфильмы. Подворотня, где спасла от оборванцев-мучителей серого котёнка. И ещё одна подворотня, в которой я спасла его вновь. Ресторанчик госпожи Пак и лавка старьёвщика, господина Лама. Кресло господина Вонга, зубного врача. Укромные уголки, в которых я прятала брезент. И далее, и далее…
Скоро. Скоро всё закончится.
Пистолет оттягивает карман куртки. Шесть нетронутых пуль утяжеляют путь, каждый новый шаг кажется невозможным. Но я продолжаю идти. Потому что должна. Я всегда так делала.
Только сомневаюсь, что в этот раз – решающий, последний, – мне хватит сил.
Ботинки плюхают по замёрзшим лужам. Шаг, шаг, боль. Я останавливаюсь. Прислоняюсь к дверям аптеки. Пытаюсь сфокусироваться на множестве баночек с сушёными кореньями и кусочками животных, виднеющимися за решёткой. В глазах двоится, смешиваются свет, тьма и яркие краски.
Почти на месте. Последний поворот – и меня ждёт вход в логово дракона. Остаётся не более двадцати шагов, но с тем же успехом я могла бы пешком направиться в другую страну.
Пустая жестянка с ржавыми дырами с грохотом скачет по улице. Заставляет настороженно вскинуть голову. Я мало что вижу. Только темноту и пар от дыхания. Расплывающиеся перед глазами.
– Он тут! – кричит кто-то.
Я слышу шаги. А потом вижу их. Один за одним они выступают со всех сторон. Живое кольцо мальчишек, лохмотьев и ножей. Резкие бледные лица. Такие острые и костлявые, почти нечеловеческие. Может, это демоны? Злые духи, пришедшие, чтобы утянуть мою душу в пекло загробной жизни? Поглотить меня за боль, причиненную торговцу нефритом. Куэну.
Рука моя неловко падает, соскальзывая с косяка к карману. К револьверу.
Но нападающих больше шести. Даже учитывая мой двоящийся взгляд.
Один из мальчишек подходит ближе, становится отчётливей. Он косится на меня, скривив рот набок. Его клинок болезненного серебристого оттенка разрезает ночь между нами.
– Уверен, что это тот? Мне он казался другим.
– Просто разжился новыми шмотками. Ничего так! – раздаётся голос слева от меня.
– Хо Вей прав, – говорит ещё кто-то. – Это он. Тот пацан, который прикончил Куэна.
Парень прямо передо мной подходит ближе. Клинок двигается вместе с ним; лезвие застывает опасно близко к моему горлу.
– Так-так-так, Цзин. – На его обострённом, изголодавшем лице расплывается ухмылся. – Приятно видеть тебя здесь.
МЭЙ ЙИ
Лонгвей направляет пистолет на Дэя. Хочу закричать, но голос меня подводит. Или, может, я кричу, но не слышу этого. Звук выстрела пульсирует повсюду. Ничто не в силах избежать его: ни грязные зазоры между половицами, ни краска, свернувшаяся в уголках глаз Мамы-сан, ни изнывающие от боли, разрывающиеся сосуды моего сердца.
Всё происходит одновременно.
Дэй падает, падает, падает… Он на полу. Не двигается. Половицы под ним окрашиваются в цвет занавески, в цвет моих ногтей. В ушах гудит, звенит крик: «Этого не может быть». Лонгвей перешагивает через тело, теперь дуло пистолета направлено вниз. Целит Дэю в голову.
Пальцы посла оплетают моё запястье. Он сдавливает его, как и прежде: ломая, вызывая цвета и боль.
Но он не просто давит, он тянет, утаскивает меня прочь от пистолета Лонгвея. От Дэя. Дёргает за запястье так сильно, что сустав щёлкает и вспыхивает болью. Перед глазами, как головастики, плавают пятна, сопровождают меня к дверям, до самого конца коридора и в главный зал.
Я могла к нему прикоснуться. Мы были так близко.
– Поторапливайся. – Посол тащит меня сквозь кошмар из дыма и диванов. И я не представляю, как бороться с ним. Ведь на полу было так много крови, и Дэй был здесь ради меня. Несмотря ни на что…
Синь не убежала далеко. Она на полу в главном зале, чужая рука вжимает голову в ковёр. Люди Лонгвея так заняты ей, что даже не замечают, как посол тащит меня через комнату.
Но кое-кто замечает. Я спотыкаюсь, натыкаясь на внимательный взгляд Инь Ю. Рука, которую я разбила о дверную ручку, безвольно повисла. Чёлка падает ей на глаза, и я слишком далеко, чтобы разглядеть выражение лица. Не могу сказать, сожалеет ли она, печалится ли или совершенно безразлична. Инь Ю даже не двигается, когда посол утаскивает меня прочь.
Мы выходим из главного зала, минуем южный коридор, устремляясь к двери. Я столько дней мечтала об этом мгновении, о том, как покину это место, выйду отсюда на свободу. Только пальцы на моей руке были нежнее, такие же тёплые, бесконечные и наэлектризованные, как его глаза.
Мы могли коснуться.
А потом раздаётся звук, которому под силу заглушить все остальное. Который вновь пронзает весь мир: зимний воздух, деревянные половицы, мою грудную клетку. Заставляет посла нервно подпрыгнуть, несмотря на то, что мы оба его ожидали.
Второй выстрел разрывает мой слух стрёкотом тысячи цикад – опять и опять, и опять. Убивая меня вновь и вновь. Я крепко зажмуриваюсь, словно это может всё прекратить. Но вижу только, как Дэй лежит на полу, а Лонгвей направляет пистолет ему в голову. Не сбежать.
– Пойдём. – Посол продолжает тянуть, словно я упрямый осёл, дёргающий за недоуздок. – Надеюсь теперь, расправившись с мальчишкой, Лонгвей передумал.
Расправившись с мальчишкой. Слова леденят кровь. Словно задувающий в двери воздух так убийственно холоден, что сминает все мышцы. Меня сковывает лёд.
– Что? Расстроилась? Не пытайся это скрыть. Я видел, как вы двое смотрели друг на друга! – Пальцы посла с каждым словом давят сильнее, будто это может снова заставить меня подчиняться.
– Ты убил его… – Я не собиралась этого говорить, но мысли обрели плоть. Полные шока слова, такие же бледные и дрожащие, как я сама.
– Я спас твою жизнь, – шипит посол. Боль простреливает запястье, подобно сотне маленьких игл. – Или ты, или он. Но ты моя. Никто не встанет у меня на пути: ни Лонгвей, ни Сан Дэй Шин, ни даже ты.
Как мне хочется, чтобы он ошибался. Чтобы нежные лепестки храбрости и желания бороться, которые едва проклюнулись в почве моей души в последние дни, не умерли вместе с Дэем. Чтобы мне хватило сил остановить его. Прекратить всё, что случилось за последние часы.
Но есть то, чему просто не суждено случиться. Как бы яростно и отчаянно ты этого ни желал.
ЦЗИН ЛИНЬ
Рука немеет, когда ныряет в карман старой куртки Хиро. Должно быть, я касаюсь пистолета, но совсем этого не чувствую. Пальцы такие неповоротливые и неуклюжие. Как у отца после третьей бутылки.
Теперь все бродяжки подходят ближе. Словно они колесо, а я ступица. А их ножи – спицы, устремленные к винилу куртки.
– Где ты раздобыл эти шмотки? – Оборванец, Хо Вей, приближается. Осматривает меня со всех сторон.
– Видать, там же, где и ботинки! – заявляет парень по центру. – И замолкни уже!
– Сам заткнись, Ка Минг! – гавкает в ответ Хо Вей.
Наконец, я чувствую пистолет. Парни – Хо Вей и Ка Минг – не обращают на меня внимания. Слишком заняты перепалкой. Как пара боевых псов. Меряются перед стаем рыком и оскалом.
Я вдыхаю спёртый воздух. Мой взгляд фокусируется, становится резче. Мальчишек всего восемь – они собрались вокруг меня полумесяцем. Восемь ножей против шести пуль и неверной руки.
Дело дрянь. Лучше просто ответить им.
– Одежду я достал в доме на холме Тай Пин, – говорю я.
Ка Минг и Хо Вей прекращают играть в гляделки. Все восемь пар глаз обращаются ко мне.
– Быть не может! – Мальчишка слева мотает головой. – Он врёт!
– Как вы думаете, почему я ещё жив? – пожимаю плечами я. Винил куртки Хиро повторяет движение. – Дэй привёз меня туда. Он сам оттуда.
– Тай Пин? Район богачей? – Хо Вей хмурится. Нож его опускается на волосок. – Дэй оттуда?
– Ага… – протягиваю я. Думай, думай! Если б они хотели меня убить, то давно бы уже прикончили. И кинули труп гнить в подворотне. Но эти мальчишки… в них нет то же ненависти и жестокости, что была в Куэне. Просто голодающие бродяжки, ищущие выход.
– Оказалось, он из богатеньких. С огромным домом и всем-всем-всем. – Думаю о деньгах, которые Дэй сунул мне в карман. Жаль, все пришлось отдать таксисту. Мои собственные деньги лежат в оранжевом конверте в углу комнаты Дэя. Далеко отсюда. – И там есть ещё много разной одежды. Отпустите меня, и у вас тоже такая будет. Обещаю.
На лицах брожядек читается безмолвный вопрос. Взгляды мечутся между лезвиями ножей и каменными лицами. Большая часть направлена на Хо Вея и Ка Минга. Кажется, пустота, оставшаяся на месте Куэна, слишком огромна, чтобы её мог заполнить кто-то один.
– Как мы можем знать, что говоришь правду? Что ты не сбежишь? – После каждого сказанного слога нож Ка Минга рассекает воздух. Усиливает каждый звук.
У меня нет сил придумывать новые оправдания. Новую ложь.
– Никак.
Ка Минг и Хо Вей переглядываются. Смеряют меня взглядами, острее бритвы. Определяют ценность моей жизни. Или смерти.
Ещё один совсем тоненький голосок разносится у меня за спиной. Бон, мальчишка, которого я едва не резанула ножом.
– Да ладно вам, Хо Вей. Куэн ведь нам даже не нравился. Думаю, Цзин не лжёт. Дэй, правда, унёс его в город… я следил за ним в тот день. У него реально есть деньги.
Ка Минг складывает руки на груди, его клинок больше не приставлен к моему горлу:
– Шмотки – это неплохо. Но деньги куда лучше.
– Оставим его в заложниках! – рявкает Хо Вей. – Отыщем Дэя и заставим дать нам бабла, чтобы его маленький друг остался в живых. Вот и будет гарантия, что Цзин не врёт.
Дэй… в горле встаёт ком, когда я думаю о нём. Он где-то там, в мрачных алых коридорах, рискует жизнью, чтобы спасти мою сестру. Ему нужен револьвер. Нужна я.
Сейчас нет времени болтать с какими-то оборванцами.
Пальцы мои крепко сжимаются на рукояти пистолета.
МЭЙ ЙИ
Снаружи странный новый мир, где воздух переполнен бесконечным переплетением ароматов: благовония, морепродукты, гниль, приглушённая прохладой. Повсюду темнота, она собирается в углах улиц и переулков, прячется за полосами светящихся вывесок. И звуки… Уверена, их больше, но я слышу только выстрелы. Снова и снова. Они грохочут с каждым ударом сердца. Звенят у меня в ушах, поют о невозможном.
Мёртв. Дэй мёртв.
Быть не может, – стучит сердце.
Но это правда, – плачет разум. – Он мёртв.
Тонкий шёлк платья не спасает от зимней стужи. Холод сворачивается вокруг меня, как кот устраивается на груди хозяина. Подаренное Дэем тепло исчезает. Как бы ни старалась, я не могу его удержать.
Зато посол по-прежнему держит меня, тянет всё дальше по улице. Оцепенение от шока сходит на нет. Запястье пульсирует, а шёлковые тапочки бесполезны против мелкого гравия и острого стекла. Ноги мои собирают кровь, порезы и сожаления с каждым новым шагом.
Осаму выиграл. Он исполнил своё желание, убив моё, наблюдая за его смертью в металлическом блеске оружия. Я могла это предотвратить. Если бы сказала «да» несколько дней назад, Дэй не пришёл бы за мной, несмотря ни на что. Не встретился бы с дулом пистолета Лонгвея. Не умер бы.
Мы резко сворачиваем за угол, запястье изгибается в агонии. Посол останавливается, и я врезаюсь в жесткую ткань его костюма, замечая причину нашей остановки.
Нам просто некуда идти.
Переулок из шлакоблочных стен, крылечек магазинов и переплетающихся труб забит уличными детьми. О них нам рассказывал Лонгвей. Эти мальчишки совсем не похожи на Дэя. Одни кожа да кости, бледные, как призраки, и одетые в лохмотья.
На нас смотрят девять пар голодных, смертельных угольков глаз.
– Прочь с дороги! – рычит посол. Он размахивает свободной рукой, словно отгоняет стаю мух.
Но мальчишки не двигаются. Тогда я замечаю их ножи, как блестят лезвия в темноте.
– Ну же, пошевеливайтесь, маленькие уродцы! – Рёв посла оглушителен. Он гремит трубами у нас над головами и сотрясает стекло у моих ног, но не заставляется сдвинуться мальчишек. Меняются только их взгляды. Тягостный прежде голод засиял в их глазах. Ярко, как золотые запонки на костюме посла. Остро, как клинки в их руках.
ЦЗИН ЛИНЬ
Годы глухих дверей и безлюдных уголков. Месяцы тьмы и черноты. Ночи в мокрой одежде, мёртвые крысы, жареные на вертеле. Дни постоянных перебежек, поисков и драк, поисков, поисков…
Всё не зря. Всё ради этого мгновения, а я могу лишь стоять и смотреть. Поражаться, как могла думать, что никогда не найду её.
Первым я замечаю платье. Красное, как чешуя дракона в свете уличных фонарей. Яркое, как кровь. Волосы её стали длиннее. Заплетены в косу до самой талии. Лицо стало более гладким, печальным. В глазах появилась тяжесть, а на плечах – вес, которого не было прежде.
Но это по-прежнему моя Мэй Йи. Моя прекрасная, прекрасная сестра.
Моя сестра – красавица, а посол – чудовище. Полное дыма и огня. Раздувшееся и разъярённое ради шоу. Несмотря на рёв, от Осаму веет страхом. Бродягам хорошо знаком этот запах. Ножи, упиравшиеся мне в горло, теперь указывают на него. Восемь штук.
– Я государственный чиновник, у меня поблизости охрана. Если дернетесь, прикажу расстрелять на месте, – рычит посол.
– Лжёт, – заявляю я чётко и ясно. Громко. Пальцы всё ещё сжимают пистолет Дэя. – Он здесь один.
Посол замечает меня. Глаза его практически вылезают из орбит. Как крыса, которой раздавили ботинком череп.
– Ты! Ты это подстроил, да? Ах ты, маленький…
Я вытаскиваю руку из кармана. Она не дрожит, не шатается, как я сама. Дуло револьвера направлено прямо в грудь посла.
Пистолет делает то, с чем не справляются восемь ножей. Посол замолкает. Лицо его розовеет, точно сырое мясо. Наполняется настоящим страхом.
Револьвер остаётся недвижим, но всё внутри меня дрожит.
Давай. Давай. Давай.
Но палец не двигается. Не спускает курок. Я вглядываюсь в мясистое лицо посла, а вижу лишь посмертную маску Куэна. Ужасный, пустой, кровавый взгляд. Застывший после того, что я с ним сотворила.
Так я и упускаю свой шанс. Посол хватает мою сестру и прячется за ней, как настоящий трус.
МЭЙ ЙИ
Посол разваливается, подобно клубку пряжи, который никто не может поймать. Идеально подобранные маски, которые он надевал передо мной и Лонгвеем, спадают, как карточный домик. Сейчас он просто стоит на холодной улице – пигментные пятна на лице окрашиваются фиолетовым, как мои синяки – и во все глаза смотрит на мальчика и его оружие.
Есть в мальчишке с пистолетом что-то такое горькое, знакомое. Он смотрит на посла так же, как Цзин Линь глядела на отца: глаза полны яда, кулаки готовы к драке.
Я вспоминаю о сестре и понимаю, что внимательней приглядываюсь к мальчику.
Не может быть… Не здесь…
Посол крепко прижимает меня к животу, закрываясь от пули моим телом. Когда это происходит, лицо мальчика меняется, смягчается, становясь таким знакомым. Это лицо я видела по ночам, освещённое лунным светом, когда мы вместе выглядывали в окно, смотря на звёзды.
Не может быть… Но это так.
Образ сестры – вот сила, которая была мне нужна. Она наполняет уверенностью, храбростью и верой в невозможное. Моя свобода, моё спасение стоит здесь, в этом переулке. И я единственная, кто может её схватить.
Посол рукой сжимает мне горло, кисть лежит на самом плече – сухожилия туго натянуты. Я глубоко-глубоко впиваюсь зубами в ребро его ладони.
Он взвывает, рот мой заполняет вкус крови, слишком солёной и горькой. Полос отдёргивает руку, и я мчусь к мальчикам и острым ножам. Они не обращают на меня внимания, зажимают в кольцо чертыхающегося посла. Я вижу выпирающие кости глазниц, крупные суставы стискивающих ножи пальцев. И вспоминаю бродячих собак в нашей старой провинции. Как голод создавал из них костлявых, свирепых, отчаянных существ. Монстров, которые не ведали страха.
Сестра хватает меня за руку и тянет. Мы бежим по улице, успевая ускользнуть в какой-то тёмный переулок, когда посол начинает кричать уже всерьёз.
И мне не жаль.
Иногда, когда ярость отца становилась совершенно неконтролируемой, а удары смертоносными, мы прятались. Цзин Линь всегда показывала путь: за дверь, мимо дерева гинкго, в огромный лабиринт рисовых полей. Мы по пояс заходили в воду, скользили, как змеи, живущие в этих длинных рядах зелени.
Сейчас у меня такое же ощущение. Только вместо рисовых полей у нас слизистые стены и груды мусора. Цзин Линь ныряет в такие проёмы, которые я даже не замечаю, пока она их не покажет. Настойчиво тянет меня за собой.
Когда мы останавливаемся, крики посла давно уже стихли. Цзин Линь тяжело дышит, гораздо тяжелее, чем должна, а с кончиков её волос, несмотря на холод, капает пот. Она не отпускает моей руки, крепко сжимая мой большой палец, – так же сестра цеплялась за меня, когда только училась ходить.
Мы замираем в далёком тёмном закутке и смотрим друг на друга. Безмолвно. Стоим, застыв в мгновении. Смотрим. Всеми силами пытаемся поверить.
– Мэй Йи, – выдыхает сестра моё имя и так крепко стискивает руку, словно никогда больше меня не отпустит. – Это я.
После всего, через что я прошла, что со мной сотворили, казалось, слёз у меня больше не осталось. Но одного вида сестры – звука её голоса, произносящего моё имя – достаточно, чтобы сломить меня. Влага наполняет глаза, стекает по щекам, солёная и свободная.
– Ты пришла за мной.
Цзин Линь не помещается в моих объятиях так идеально, как раньше. Мы теперь практически одного роста. Сестра утыкается лицом мне в плечо, как всегда делала в детстве, но для этого ей приходится сгорбиться. А ещё у неё можно пальцами пересчитать все рёбра, несмотря на большую куртку.
Когда мы, наконец, отстраняемся, я изучаю её взглядом. Веснушек стало гораздо меньше. И нос слегка вырос. А…
– Твои волосы, – выдыхаю я и смеюсь сквозь слёзы.
– Пришлось их обрезать. – Она сглатывает и улыбается, но голос дрожит. – Когда впервые пришла тебя искать.
– Впервые?
– Я погналась за машиной Жнецов, когда тебя забрали, – поясняет Цзин Линь. – Волосы обрезала, чтобы сойти за мальчишку, и с тех пор ищу тебя.
У меня нет слов. Смотрю на неё – мою отчаянную маленькую сестрёнку – и заправляю прядь криво обрезанных волос за ухо. Сама мысль о том, что она обстригла их и примчалась сюда за мной, кажется невероятной. Невозможной. Хотя вот она, здесь, сама рассказывает обо всём.
Но я вспоминаю, как Цзин Линь загадывала желания. Как она говорила «хочу, чтобы мы с тобой всегда были вместе». С яростью тигрицы. На пути к исполнению желания для неё нет ничего невозможного. Даже сам Город-крепость.
– Как ты нашла меня? – спрашиваю я и тут же замолкаю. Понимаю. Вижу ответ на лице сестры, ощущаю его в своей груди, где сердце разлетается на кусочки.
Свобода стоит гораздо дороже пары умерших звёзд.
– Мэй Йи… – Цзин опять смотрит на меня. – Тот парень, что приходил к твоему окну…
Я зажмуриваюсь. На улице очень, очень холодно, я даже не могу дрожать. Дрожь приходит лишь тогда, когда тело помнит, что такое тепло.
– Дэй, – произношу его имя, но какой смысл? Имя не вернёт мне его самого.
– Да, – соглашается сестра. – Что с ним случилось?
– Дэй… – повторяю вновь, но пустота никуда не девается.
Она здесь, острая и зияющая, впускающая в душу зимнюю стужу, как дыра в моём окне. Я не хочу продолжать, потому что, если произнесу эти слова вслух, они будут уже реальностью. Но даже невысказанные слова не вернут назад две пули, выпущенные из пистолета Лонгвея.
– Дэй мёртв.
ЦЗИН ЛИНЬ
Слова сестры ножом врезаются под рёбра. Обжигающий и быстрый удар. Сплошная боль. Мне требуется минута, чтобы осознать сказанное. Чтобы разгорелся огонь.
– Приехал посол и во всём обвинил его, – говорит Мэй Йи. Глаза её закрыты. Бледные, как крылья моли, веки трепещут. – Лонгвей застрелил его.
Мёртв. Дэй.
Два простых слова, но я не могу поверить, что они стоят вместе. Они не сочетаются. Мы же только что виделись. Я стояла рядом с ним, там, в переулке. И Дэй был таким сильным, таким уверенным. Таким живым и горячим в алом свете окна.
Но он предчувствовал, что грядёт. Хватай сестру и беги. Убирайтесь как можно дальше от города. Не оглядывайтесь. Дэй знал, что мне придётся справляться с этим без него.
Мэй Йи тяжело вздыхает. Её дыхание напоминает шелест опавших листьев, шорох сминаемой бумаги. Я слышу его и вспоминаю, что на сестре нет ничего тёплого, а её шёлковые тапочки превратились в кровавые лохмотья. Дэй, может, и мёртв, но моя сестра жива. И так и останется.
– Держи. – Я скидываю с плеч куртку. Протягиваю ей. Она пропиталась моими потом и кровью, но ткань ещё приятно пахнет лимоном и зелёным чаем. Как родной дом Дэя. – Нам нужно идти.
– Куда? – шёпотом спрашивает Мэй Йи.
Мне не хочется возвращаться в комнату Дэя. Встречаться с отравленной пустотой плиток. Видеть две чёрных линии, которые теперь навсегда останутся там. Но оранжевый конверт там, а Мэй Йи нужны хорошие туфли. Добротная одежда. И почему-то мне кажется, что Чма будет ждать нас там. Я не могу потерять ещё и его.
Но что потом?
Думаю о родном доме. О садике мамы, замусоренном крышками и бутылками из-под водки. О провалах окон и дверей. Представляю, как отец стоит, прислонившись к косяку. Ждёт. Щёки его ярче заходящего солнца. Кулаки сжаты. А мама рядом с ним. Всегда рядом.
К этой битве я не готова. Не сейчас, когда бок горит огнём, а в руках моих пистолет.
Не знаю, куда мы направимся. Наверное, далеко-далеко, подальше отсюда. Туда, где нам никогда-никогда не придётся оглядываться.
– Это мы ещё решим, – говорю я сестре.
МЭЙ ЙИ
Цзин Линь снова впереди, а я следую за ней. В голове туман. Стараюсь не думать, не думать о Дэе и о тех последних, ужасных мгновениях. О том, что он пожертвовал собой, чтобы я могла сбежать и петлять сейчас по этим улочкам следом за сестрой.
Я с головой поглощена попытками не думать, когда Цзин Линь останавливается, жестом показывая не шуметь. Мы в узкой щёлочке между домами. Такой тесной, что её едва ли можно назвать настоящим проулком. Шлакоблочные стены царапают мне спину, касаются груди. И если слишком глубоко вздохнуть, они сдавят тебя.
Стены душат меня, хочется выбраться отсюда, но Цзин Линь не двигается. Она стоит, как вкопанная, у края дома и выглядывает наружу. Выход на улицу внезапно закрывает тень, и я вижу лицо мужчины. Татуировку дракона, сдлеланную хищными алыми чернилами.
Фанг.
Сердце моё замирает. В отличие от головореза Лонгвея. Он проходит мимо нашего закутка, волоча что-то в руках. Раздаётся ужасный шорох, звук царапающего о землю пластика, обнимающего мёртвое тело. К горлу подступает тошнота, но я встаю на носочки, успевая заметить мешок для трупов, когда он проезжает мимо нашего укрытия.
Я пытаюсь сглотнуть рвотные позывы, дышать глубже, но стены не позволяют и этого. Цзин Линь ловит мою ладонь, стискивает изо всех сил. Словно понимает, что только она помогает мне сейчас держаться.
Звук волочащегося по земле мешка замолкает слишком быстро. Ворчание Фанга проникает в щель между домами, когда он бросает мешок и отряхивает руки.
– Вот что бывает, если злишь дракона, – рычит он на тело, прежде чем, шоркая по земле ботинками, побрести в обратном направлении. – Удачи в следующей жизни.
Мы с Цзин Линь выжидаем в укрытии стен, прислушиваясь и приглядываясь. Наконец, сестра высовывает нос на улицу, как мышка, вылезающая из норки. Меня она тянет следом за собой, только когда убеждается, что всё безопасно.
Мешок всего в паре шагов от нас, унылая куча чёрного пластика. Я не хочу смотреть на него, на то, как Фанг затолкал его в угол, где крыльцо встречается со стеной. Словно это действительно всего лишь пакет с мусором, а не парень, пробудивший меня к жизни. Подаривший свободу.
Сестра подкрадывается к мешку и опускается рядом с ним на колени. Пальцы её ощупывают содержимое.
– Цзин Линь… – Не знаю, что сказать, кроме: «не могу здесь больше оставаться». Я лучше запомню Дэя живым парнем за моим окном, а не трупом в мешке, вышвырнутым на помойку. – Пожалуйста.
Цзин Линь хмурится, пальцы её сильнее впиваются в мятый пластик. Сестра принимается тянуть, рвать его. Чёрное полотно с лёгкостью расходится под её ногтями. Словно зловещий кокон: никаких крыльев, только смерть.
Я замечаю в дыре кусочек кожи – белой и окоченевшей, как фарфоровая тарелка – и отвожу взгляд.
Цзин Линь продолжает тянуть, и мешок расходится сильнее. А я смотрю на свои окровавленные тапочки, стараясь не обращать внимания на тошнотворную пустоту в желудке.
– Мэй Йи… – Раздаётся шелест, и сестра перестаёт рвать мешок. – Глянь сюда.
Продолжаю рассматривать рваный шёлк и окоченевшие пальцы. Не могу поднять глаз. Не заставляй меня. Эту боль – окровавленную кожу и порезы от стекла – пережить гораздо легче.
– Я не могу… не могу видеть Дэя таким, – шепчу в ответ.
Сестра сглатывает:
– А это не он.
ЦЗИН ЛИНЬ
Не Дэй. Я смотрю на тело в мешке. Том самом, который бандит только что волочил по улице. Мёртвая девушка больше напоминает обтянутый кожей скелет. Сальные волосы. Истощённое лицо. Одинокая красная точка между глаз.
– Синь, – ахает Мэй Йи у меня за спиной. – Второй выстрел. Должно быть, он попал в Синь…
Вновь прикрываю пластиком лицо трупа. Поднимаю взгляд на сестру.
– Что произошло, когда ты в последний раз видела Дэя? Где он был?
– Мы… мы были в комнате Синь. Посол обвинил Дэя, а Лонгвей выстрелил в него. Дэй завалился на пол, кровь была повсюду. Лонгвей переступил через него и направил пистолет в голову. Посол утащил меня оттуда, но я услышала второй выстрел и подумала… – Мэй Йи прижимает ладонь ко рту. Пялится на мешок для трупов.
– Первый выстрел. Куда ранили Дэя?
– Я… я не знаю, – выдавливает она. – Где-то у груди. Всё было так быстро…
Я тоже смотрю на мятый чёрный пакет. Но думаю не о том, что внутри, а о том, каким будет наш следующий шаг. Ещё несколько недель назад я бы сбежала: увела бы сестру из Города-крепости и ни разу бы не оглянулась. Часть меня – дикарка, которая все эти дни помогала выживать – по-прежнему жаждет поступить так. Последовать первому правилу. Бежать, бежать, бежать. Я так отчаянно боролась, стольким расковала, чтобы найти Мэй Йи. И вот она здесь. Моя миссия выполнена, причина, по которой я пришла сюда, найдена.
Но я помню обещание, данное Дэю, пусть он и не просил об этом. Я обещала, что помогу ему достать книгу. Вырваться на свободу. И пока он жив, обещание в силе.
Дэй спас не жизнь. Спас жизнь моей сестре. Теперь наша очередь спасать его.
– Скорей всего, Дэй ещё жив. Должен быть, иначе бы бандиты вышвырнули два мешка. – Я смотрю на Мэй Йи. Спина её прямая, куртка Хиро полностью поглощает тонкую фигурку. Щёки влажные от слёз. – А значит, мы должны вытащить его оттуда.
Я ожидаю возражений, но она переводит взгляд с мешка на меня. Голос такой сильный, такой уверенный. В словах её – в ней – огонь, которого никогда не было раньше.
– Знаю. Как?
Как? Да, вопрос. Мозг мой лихорадочно соображает. Несётся быстрее ткацкого станка. Подхватывает отдельные нити и соединяет их вместе. Сплетает в ужасающий, тончайший гобелен.
Гроссбух.
День до нового года.
Алое платье Мэй Йи.
Полночь.
Восемь мальчишек с ножами.
Револьвер Дэя.
Столько кусочков. Нитей, которые могут случайно зацепиться. Запутаться. Всё полотно может распасться в любой момент.
Стараюсь не думать об этом. Вместо этого смотрю на Мэй Йи и говорю:
– У меня есть план.
1 день
ДЭЙ
Комнату окутывает темнота. Кромешная темнота, когда подносишь ладонь к лицу и всё равно нифига не видишь. Я потерял счёт времени. Сейчас ночь или день? Сколько ещё часов придётся проторчать здесь, пока люди Цэнга не вломятся в бордель и не упрячут меня за решётку?
Девчонки, должно быть, уже далеко. Интересно, Цзин Линь пригодился пистолет? Очень, очень надеюсь, что она всадила пулю в Осаму, в этого сукина сына.
Мысли об этом помогают терпеть боль, не дают сломаться. Я всегда гадал – долгими бессонными ночами после той, что изменила всё, – каково это: когда пуля пронзает тебе грудь. Я пытался представить боль Хиро: дыру в теле, пробивающую насквозь, выпускающую жизнь наружу. Огонь, лёд и окоченение, давящие на грудь, вырывающие последний, рваный вздох.
Душа покидает тело. Навсегда.
Больше не нужно ничего представлять. Оказалось, это просто адово, в тысячу раз хуже, чем я думал. В первое мгновение я ничего не чувствовал. Лишь тяжёлый толчок в правое плечо и подогнувшиеся от шока колени. Потом в меня словно вонзились сотни иголок, булавок и… разразилось пламя. Нейроны мозга сходили с ума от боли, было даже плевать на возвышающегося надо мной Лонгвея. На смерть, смотрящую прямо в лицо.
Но он не выстрелил. Как и не позволил сдохнуть от потери крови. (Кто бы знал, что Фанг такой талантливый медбрат? Волшебник перевязки). Это не проявление милосердия, просто факт, что Лонгвей желает получить ответы, прежде чем заталкивать меня в мешок.
Повезло, что пытки он решил начать с малого – с парочки ударов по агонизирующему нечто, которое раньше было моим плечом. А потом привязал меня к стулу и оставил здесь, «думать о своих перспективах».
Перспективах. Во множественном числе. Словно у меня есть выбор.
Я жив, пока молчу. И чёрта с два я заговорю, когда остался всего один день. Хочу посмотреть, как этот ублюдок будет пылать в аду. Так же, как Осаму. Надеюсь, Цэнг с ребятами явятся сюда прежде, чем Лонгвей возьмётся за дело всерьёз. Решит выколоть мне глаз или откромсать ухо со своей печально известной любовью орудовать ножом.
От этой мысли вновь появляется нестерпимое желание проверить путы, но верёвки держат крепко – жирный питон обвивается вокруг моих запястий.
Но когда ты слишком возбуждён, как Лонгвей, то можешь кое-что упустить. Например, кусочек стекла, спрятанный в ладони, за который я цеплялся, как за жизнь, когда звучал выстрел. Когда удар обрушивался за ударом. Я так и не показал его, продолжая сжимать кулаки, когда Лонгвей ударил в первый раз, наслаждаясь моим криком.
Рука медленно разжимается, и осколок осторожно соскальзывает к пальцам. Я вожу его острым концом вперёд-назад, вверх-вниз. Лонгвея нет уже некоторое время, возможно, пошёл покурить или вздремнуть. Каждую проведённую в темноте минуту я жду, что вот-вот раздадутся его шаги. Прислушиваюсь к звукам за дверью, пока пилю верёвки.
Плечо так болит и пылает, что я даже не сразу замечаю, когда верёвки спадают. Руки просто свободно повисают по сторонам. Я сползаю на пол, нахожу осколок и снова сжимаю его в потной ладони.
Когда Лонгвей вернётся, нужно быть готовым.
Я ещё стою на коленях, когда раздаются шаги, кто-то подходит всё ближе и ближе. Я отталкиваюсь здоровой рукой, бросаюсь к стене у двери. Рука крепче, чем когда-либо стискивает осколок бутылки, я готов к броску и удару.
Щёлкает замок и дверь распахивается.
ЦЗИН ЛИНЬ
Вонь канализации забивает нос. Тёплая и влажная. Я стою напротив Ка Минга и Хо Вея. Внимательно слежу за их руками. Ножами. В руках Хо Вея что-то подозрительно блестит, но приглядевшись, я понимаю, что это всего лишь золотая запонка.
– Так что, по рукам? – спрашиваю я сквозь пары канализации.
– Это жесть как рискованно. – Ка Минг стреляет взглядом в сторону напарника.
Рискованно. Одно слово, но как идеально оно описывает мой недоплан. Я сглатываю комок в горле и говорю:
– Кто не рискует, тот не пьёт шампанское.
– Ага, но риск и Братство – разные вещи, – замечает Хо Вей. – Сколько, ты говоришь, мы там получим?
– Десять тысяч, – называю самую крупную сумму, которая приходит на ум. Надеюсь, отец Дэя согласиться заплатить. – Если всё выгорит.
Парни опять переглядываются. Безмолвно общаются.
– Десять тысяч, – соглашается Ка Минг. – Но никаких убийств.
Я скашиваю глаза на нож у Хо Вея на поясе; лезвие его в розовых разводах. Снова смотрю на запонку в его руках. Поднимаю брови.
– Когда дело касается Братства, мы пас, – продолжает Ка Минг. – Сам понимаешь.
Да, понимаю. Но всё равно готова рискнуть. С больным боком и всего шестью пулями. С непроверенной скоростью ног моей сестры.
– Договорились, – говорю я им.
По пути в комнату Дэя я прохожу мимо лапшичной. Смотрю на часы, висящие н стене. Мультяшый лягушонок отсчитывает минуты – его длинный язык преследует муху на циферблате. Снова и снова, и снова. Бесконечно. Старик-лапшичник говорит, что, когда язык всё же поймает муху на самой вершине циферблата, наступит новый год. Время выйдет.
Я пытаюсь не думать об этом, толкая дверь в комнату Дэя. Тащу пакет, который туго набит барахлом из лавки господина Лама, купленным на последние деньги из оранжевого конверта. Ступеньки я преодолела легко, но кровь стабильно сочится из раны, пропитывая старую рубашку Хиро.
Ещё немножко. Последний рывок.
Но бок горит, словно в него напихали перечного соуса. Красного и острого. Стараюсь не обращать на это внимания, когда вхожу в комнату. Сбрасываю сумку на пол. Чма принюхивается к пакету, соображает, что это не еда, и гордо уходит.
Мэй Йи поднимается со своего места у окна:
– Всё купила?
– Ага. – Я морщусь и опускаюсь на пол. Никогда ещё холодная жёсткая плитка не казалась таким раем. – И с уличными мальчишками поговорила.
– Они нам помогут? – Сестра принимается копаться в пакете. Достаёт контейнеры и кисточки, которые туда запихал господин Лам.
– Я застала их в хорошем расположении духа… – Думаю о запонке. Как она блестела в пальцах Хо Вея. Но не стоит рассказывать это Мэй Йи. Не сейчас. – И предложила кучу денег. Так что да. Они в деле.
Красное платье в углу, аккуратно сложено поверх вещей Дэя. Даже в мужской одежде – с растрёпанными волосами и опухшими глазами – сестра настоящая красавица. Оглядываю растущую кучу косметики у её ног. Начинаю сомневаться. Я никогда не буду выглядеть вот так. Как я вообще могла подумать, что эта дурацкая затея сработает?
Мэй Йи берёт кисточку и открывает первую баночку. Персикового цвета пыль облачком вздымается в воздух. Чма реагирует на неё чихом: чма, чма!
Вот бы Дэй это услышал! Чтобы я доказала ему, что была права.
Скоро. Остался последний рывок.
– Закрой глаза, – требует сестра и тянется ко мне кисточкой. – Будет немного щекотно.
Пудра ложится на моё лицо. Еле подавляю порыв отстраниться. Мэй Йи несколько минут возится с ней, пока не убеждается, что всё идеально. Но на этом сестра не останавливается. На полу стоит ещё десяток баночек. Какая-то пудра для щёк. Краски для губ, глаз и ресниц. Длинные чёрные пряди фальшивых волос на заколочках.
И наконец, шёлковое платье. Я быстро проскальзываю в него, повернувшись так, чтобы сестра не видела сочащуюся рану под лопаткой. Рану, которая полыхает болью, едва не ослепляя меня. Рано или поздно это мне аукнется. Я знаю, но продолжаю напрягаться. Надеяться, что тело выдержит ещё немножко, пока всё не закончится.
Чувствую себя нелепо, мультяшно, с раскрашенным лицом и в этом блестящем алом платье. Фальшивая шишка на голове цепляется за родные волосы, как испуганная кошка. Только обернув повязки, которыми раньше заматывала грудь, вокруг бедра – спрятав в них пистолет, – я становлюсь самой собой.
– Ты прекрасна, – говорит Мэй Йи, отстраняясь. Любуясь своей работой.
Я бросаю взгляд на окно. Флуоресцентная лампа отсвечивает от окна, рисует идеальное отражение комнаты. Но в ней нет меня. Зато есть девушка, которая стоит рядом с Мэй Йи. Воплощение изгибов и красоты.
Я склоняю голову. Голова девушки тоже наклоняется. Сестра сделала невозможное.
И сейчас ей придётся это повторить.
Худшая часть плана – часть, от которой сжимаются внутренности, а ноги подгибаются – не риск, который я беру на себя. А то, что должна сделать Мэй Йи. Я вновь и вновь, и вновь обдумывала этот план. На сотню, на тысячу раз. Но без помощи сестры он не сработает.
Я едва не плюнула на всё, но она не позволила. Она теперь не та девчонка, которая съёживалась от страха в углу отцовской хижины. Которая плакала, когда на неё лаяла бродячая собака.
– Уже скоро. – Протягиваю ей свои ботинки. – Готова?
Мэй Йи смотрит на потёртую кожу и потрёпанные шнурки:
– Думаешь, план сработает?
– Не знаю. – Линии по-прежнему на стене. Идеальная пара. Я подхожу и пальцем стираю одну из них. – Ты не обязана это делать. Я могу придумать другой способ проникнуть внутрь.
– Нет. – Сестра качает головой. – Не можешь.
Я всё смотрю на последнюю линию – одинокую полоску на желтоватой стене. Теперь она кажется здесь лишней.
– И ты не права. Я обязана. – Мэй Йи садится. Натягивает ботинки на покрытые порезами ноги. Кончик её языка высовывается изо рта, когда сестра завязывает шнурки. – Несмотря ни на что.
Такое мог бы сказать Дэй.
Последняя линия выглядит такой одинокой. Но ведь числа больше ничего не значат. И я протягиваю руку, стираю последнюю угольную полосу. Словно их никогда не существовало.
МЭЙ ЙИ
Ноги пульсируют в ботинках Цзин Линь – ссадины кровоточат, кожа покрывается волдырями от грубой кожи. Я стараюсь сосредоточиться на боли в пальцах, в пятках. Лучше так, чем думать о страхе, который поднимается, течёт по венам, когда я выскальзываю из теней у входа в бордель Лонгвея. Где змеиться на дверях дракон, а у порога стоит охранник с пистолетом.
– Готова? – снова спрашивает сестра таким тоном, словно сама в этом сомневается. – Помнишь, куда бежать?
Знаю, с тех пор, как я в последний раз видела Дэя, прошло всего несколько часов, но почему-то кажется, что миновала уже вечность. Всякий раз, как я пытаюсь представить, что с ним произошло, каким ужасным пыткам Лонгвей подверг его, чтобы заставить говорить, я думаю о своём маршруте. О пути, который показала Цзин Линь: направо, прямо, мимо мужчины, готовящего булочки, через щель в зданиях между небольшим ресторанчиком и парикмахером-самоучкой, снова направо и прямо до самых пушек.
Не такое уже большое расстояние, но бегун из меня плохой.
Плохой, но сегодня я обязана справиться. И справлюсь. Потому что Дэй жив, вместо него умерла Синь. И это наш единственный шанс.
– Да. – Младшая сестрёнка прячется в тени у меня за спиной, так что я шепчу: – Я готова.
Цзин Линь сморит на меня. Даже макияж, который я наложила на лицо, не может скрыть силу: он умна, расчетлива, яростна. Сестра подаётся вперёд, пальцы её хватают меня за плечо:
– Я люблю тебя, Мэй Йи.
Я бережно обвиваю её руками, как делала сотни раз до этого. Только на этот раз боюсь потревожить не кровь, а макияж. Она такая тёплая, просто горячая по сравнению со мной, хотя я в куртке, а на Цзин Линь лишь тонкое рабочее платье.
Я не хочу отпускать сестру. Разорвать наши объятия решается она – отстраняется и заглядывает мне в глаза:
– Мы справимся. Ты справишься.
Я киваю, выпрямляюсь и стараюсь не думать о том, как сильно трясутся ноги. Шаг за шагом я выхожу в свет фонарей.
Охранник сначала меня не замечает. Он увлечённо пинает пустую коробку из-под лапши. Разрывает картонные стенки на клочки ударами своих ботинок. Я сглатываю и иду дальше. Я близко, слишком близко, когда он, наконец, поднимает голову. Глаза его щурятся, но вскоре округляются, когда охранник понимает, кто перед ним.
– Эй! – орёт он, но мои саднящие пальцы уже впиваются в грубую кожу ботинок.
Я бегу.
ДЭЙ
Дверь открывается и комнату наводняет алый свет фонарей. Осколок плотно сидит в пальцах здоровой руки, готовый в любую секунду ощутить мягкость запястья или горла. Жизненно важных артерий, которые мы учили на уроках биологии. Я крепче сжимаю его и кидаюсь вперёд.
Наши тела сталкиваются, и я слишком поздно понимаю, что новый посетитель вовсе не Лонгвей. Поднос кувырком летит на пол, разбрасывая повсюду чашки, бинты и рис. А я путаюсь в красном шёлке, придавливая весом бедную девушку.
– Нет! Прошу… – Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами и трясётся, как безумная. На 8,9 баллов по шкале Рихтера. Я опускаю взгляд, понимаю, что всё ещё держу изумрудное стекло у её горла и убираю его.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю и сам отвечаю на этот вопрос, осматривая руины, в которые превратилось содержимое подноса.
– Ты парень, о котором говорила Мэй Йи, да? – Девушка прищуривается. – Тот самый, которому нужна была книга.
Я рефлексивно озираюсь. Впрочем, уже неважно, услышит кто или нет; весь план давно пошёл коту под хвост.
– Типа того.
Я поднимаюсь. Девушка садится, чёлка падает ей на лицо, словно занавеска. Она смотрит на стул, на распиленную верёвку и обратно на меня, на больное плечо. Я вижу сомнение в её глазах, крик нарастает в её лёгких, грозя оповестить о моём побеге весь бордель.
Девушка вздыхает:
– Ты сказал Мэй Йи, что можешь вытащить нас отсюда. Это правда?
– Разве не заметно? Её же вытащил. – Адреналин момента тает, боль возвращается, а вместе с ней и ворчливый Дэй.
Она хмурится:
– А книга. Она тебе ещё нужна?
Я складываю осколок в карман толстовки, не отводя глаз от пустого коридора. К нам обязательно кто-нибудь заглянет, это лишь вопрос времени.
– Ага.
Она изучает меня так внимательно, словно я штамм вируса на предметном стекле микроскопа. Такой же удивительный и опасный, если обращаться неправильно. Она тянется к складкам платья, достаёт связку латунных ключей:
– Возьми. Ключ от кабинета Лонгвея третий справа.
Девушка с ключами. Инь Ю. Та самая, которая выдала Мэй Йи. Которой нам вообще не стоило доверять.
Не знаю, можно ли поверить ей сейчас. Возможно, эта девчонка – марионетка Лонгвея, подосланная, чтобы я показал свои секреты, а не рассказал. Но я всё равно беру ключи.
– Что, передумала?
– Я никогда не хотела, чтобы… – Голос срывается. Девушка сглатывает и пробует сказать заново, но каждый слог всё равно получается отрывистым. – Синь застрелили прямо у меня на глазах. Раз, и всё. Она мертва.
Больше она ничего не говорит, но я понимаю и так. Я видел мертвецов. Знаю, как они меняют тебя, выворачивают наизнанку своей неподвижностью, отсутствием жизни.
То же самое мёртвая Синь сотворила с Инь Ю. Разбила её.
– Я не хочу здесь умереть, – говорит Инь Ю. – Через минуту я закричу и скажу охране, что ты напал на меня и украл ключи. Лонгвей сейчас в главном зале, следит за главным коридором.
Конечно же, он будет следить за входом. Выходом. Каковы шансы, что я смогу незаметно прошмыгнуть мимо?
– Иди, – просто говорит Инь Ю. – Времени мало.
ЦЗИН ЛИНЬ
Мэй Йи улепётывает быстрее зайца. Охранник устремляется за ней. Я выскальзываю из укрытия. Шаркаю по земле в потрёпанных тапочках. Захожу в дверь с драконом. Иду дальше, а советы сестры крутятся в голове: Делай маленькие шажки. Держи руки перед собой. Не поднимай головы.
Я миную нескольких бандитов Лонгвея в первом коридоре. Прохожу мимо открытых дверей, из которых выглядывают девушки. Кажется, никто не замечает грязи у меня под ногтями. Фальшивый хвост на голове. Паршивое состояние шёлковых тапочек на моих ногах. Пятно крови, распускающееся подобно цветку у меня на боку, – чуть темнее самой ткани.
Хочется идти быстрее. Хотя меня не покидает ощущение, что шов на боку в любой момент разойдётся. С каждым шагом я подавляю желание сорваться на бег. До главного зала иду дольше, чем хотелось бы. Лонгвей сидит на диване, губы обхватывают конец длинной трубки. Он даже не замечает, как я выскальзываю из коридора. Мэй Йи потрудилась на славу: платье, волосы и макияж растворяются в этом месте. Бесследно. Я очередная безликая девушка.
Сначала гроссбух, потом Дэй. Я прокручиваю в голове план и по стенке обхожу главный зал. Направляюсь в сторону правого коридора, где лежит гроссбух. Я уже почти там, нужно лишь пройти мимо девушки, играющей на каком-то струнном инструменте, когда Лонгвей выкрикивает:
– Эй, ты!
Застываю на месте. Он смотрит прямо на меня.
Прежде чем рука моя успевает потянуться к пистолету, Лонгвей поднимает бокал:
– Налей мне ещё вина.
Вина. Он просит у меня вина. Я бросаюсь к сервировочному шкафу. Отчаянно пытаюсь разобраться в беспорядке бокалов и бутылок. Жаль, я не присматривалась к тому, как это делает Инь Ю. Когда впервые оказалась здесь.
– Бутылка справа, – шепчет девушка-музыкант. Голос её тише перезвона струн. Я поднимаю голову, и мы встречаемся взглядами. Девушка кивает, а пальцы всё порхают, порхают, порхают над струнами.
Она спокойно может выдать меня. Смогу ли я выстоять против Лонгвея?
Я хватаю бутылку за горлышко. Открываю и собираюсь наливать. Но поднимаю глаза и застываю на месте.
Дэй. Он жив и сейчас тайком пробирается в полутьме комнаты. Капюшон натянут на голову. Все силы направлены на то, чтобы пробраться в восточный коридор.
– Это так сложно? – Лонгвей ёрзает на диване.
– Нет! – Ответ получается резче, чем положено. Он вырывает сонливость из глаз наркобарона, заставляет его насторожиться. Лонгвей пытается подняться.
Всего один поворот. Один взгляд за спину. И Дэя поймают.
Я отпускаю бутылку, и она хлопается на пол. Вино кровавой лужей расползается по ковру, к носкам тапочек Лонгвея. Он рычит. Встаёт.
– Этот ковёр стоит в десять раз больше той суммы, что я за тебя заплатил! – Лонгвей хватает меня за руку. Приходится собрать в кулак все силы, чтобы не отшатнуться. Не вырваться. Пальцы его заляпаны пятнами засохшей крови. Я стараюсь не думать, откуда она взялась.
– Мне жаль, господин. – Произнести эти слова, словно вырвать себе зубы ржавыми плоскогубцами. Я смотрю под ноги, где бутылка вина ещё выплёвывает остатки содержимого, подавляю отчаянное желание дотянуться до пистолета Дэя.
– Жаль? – Наркобарон наклоняется, ловит мой взгляд, несмотря на упорные попытки отвести его. – Не помню, чтобы просил Маму-сан поручить сервировать вино новенькой. На самом деле… я вообще тебя не помню.
Сердце уходит в пятки. Глаза его блестят. Пальцы напряжены. Лонгвей складывает кусочки воедино – подозрение принимает форму, словно глина на гончарном круге.
Может, в конце концов, револьвер мне всё же пригодится.
– Её зовут Сиу Фэнь. – Девушка ненадолго перестаёт играть мелодию, чтобы ответить наркобарону. – Она была среди девочек, которые приехали несколько месяцев назад. Вместе с Вэнь Кей.
Это сбивает Лонгвея с толку. Он хмурится, обдумывая её слова. Пальцы разжимают хватку. Спина выпрямляется. Он указывает на ковёр:
– Приберись. Мне уже вина не нужно, займусь делами.
Я поднимаю голову, с облегчением понимая, что Дэй ушёл. Тени пусты. Лонгвей направляется не в кабинет, как я боялась, а исчезает в северном коридоре.
Девушка-музыкант не принимается снова играть, она встаёт и поднимает бутылку из-под вина, валяющуюся у моих ног.
– Спасибо, – благодарю я, забирая бутылку.
Девушка прижимает палец к губам. Движение напоминает об убаюканных наркотиками клиентах. Таких тихих и неподвижных, что я даже забываю о них.
– Ты с парнем, да? – шепчет она.
Я киваю и кидаю короткий взгляд в сторону восточного коридора. Может, стоит пойти за Дэем? Из северного коридора раздаётся крик. Девичий голос лопочет что-то о нападении и ключах, следом слышится уничижительный рык Лонгвея: «Где он?»
Я готова сорваться с места. Предупредить Дэя. Но в зал уже влетает Лонгвей, лицо его пылает ярче дракона на двери. В руках пистолет. Взведённый, подрагивающий в его пальцах. Наркобарон так же быстро исчезает, поглощённый тусклым алым светом восточного коридора.
МЭЙ ЙИ
Бежать. Бежать ради Дэя. Ради Дэя. Бежать.
Как же давно я не двигалась так быстро. Честно говоря, я удивлена, что вообще ещё умею бегать. Через груды мусора, под лестницами, заворачивая за углы, острее иглы Нуо. Мимо проносятся магазины, ноги пролетают через лужи, но каждый, каждый миг я слышу тяжелое дыхание чертыхающегося охранника за спиной.
Я бегу, бегу, бегу, пока не перестаю чувствовать ноги. Давно уже прошла боль от мозолей и ссадин. Меня переполняет новая сила – чистая горячая энергия. Кажется, если раскину руки, я взлечу. Прочь из этих туннелей, ввысь, к самым звёздам. Должно быть, так же ощущала себя Синь, пока её не поймали.
На этой мысли я вдруг поскальзываюсь, и мир становится плоским. Боль простреливает кости, становится частью меня. Земля под ладонями содрогается от шагов охранника. В груди моей больше нет желаний, одни надежды. Надеюсь, Цзин Линь не ошиблась в этих уличных мальчишках. Надеюсь, я смогла убежать достаточно далеко.
Меня хватают за ботинок, дёргают назад. Тело легко проскальзывает по луже. Поворачиваюсь и вижу нависшего надо мной охранника. Ещё даже не осознавая, что делаю, я замахиваюсь свободной ногой и со всей, всей, всей силы бью мужчину между ног. Он взвывает, мгновенно разжимая руку. Я вскарабкиваюсь на ноги как раз вовремя, чтобы заметить приближающиеся тени.
Бродяги выскальзывают из-за каждого угла. Существа, сплошь созданные из лохмотьев, ножей и костей, собираются вокруг охранника, словно личинки на мясо. Мальчишки мельче его, но когда силы восемь на одного, у бандита Лонгвея нет даже шанса. Они отнимают у него пистолет, отшвыривают в сторону.
– Советую валить отсюда, детка! – кричит мне один из мальчишек постарше.
Он прав. Скоро они его отпустят – Цзин Линь сказала, что бродяжки смогут лишь выиграть немного времени. Даже с ножами, превышая противника числом, они ни за что не убьют члена Братства. Когда охранник это поймёт, он снова бросится за мной.
Нужно убежать так далеко, чтобы он потерял меня.
Я снова на ногах, кидаюсь в проулок между парикмахерской и рестораном. Перепрыгиваю через бутылки, тела и множество иных сломанных, ненужных вещей. Потом направо. Лёгкие пылают, а ноги стали ссохшимися палками, но я продолжаю бежать.
Ради Дэя. Ради Дэя. Ради Дэя.
Прямо, словно по натянутой струне цитры Нуо, вперёд до самых ржавых пушек. Когда я достигаю их, в лёгких уже не остаётся воздуха. Понимаю, что нужно следовать инструкциям Цзин Линь – найти полицейского, попросить помощи, остаться с ним, – но энергия, протекающая по телу всего мгновение назад, испаряется. Я тяжело опираюсь о ржавый бок пушки и хватаю ртом воздух.
– Не лучшую ночь ты выбрала, чтобы гулять по улицам, детка. Возвращайся домой, пока можешь.
Я вскидываю голову. Пытаюсь сфокусировать взгляд. В первые мгновения я вижу только мерцание огонька сигареты. Потом позади него вырисовывается мужчина в полушинели. Что-то в нём не так: как он говорит, эта одежда… Он не из Города-крепости.
А потом я замечаю за его спиной ряд фургонов, выстроившихся вдоль улицы.
Жнецы – первое, что приходит в голову. Мысль сопровождается резко подступившей к горлу тошнотой. Но нет, Жнецы не носят такую одежду. И они не стали бы так открыто бродить по улицам Внешнего города.
Мужчина вытаскивает изо рта сигарету и смотрит на золотые часы на запястье.
– Твой пацан придёт или как? – Из ближайшего фургона выскакивает другой мужчина. На нём плотный зелёный жилет и тёмно-синяя фуражка с серебряным значком. – Пора выдвигаться.
Я снова смотрю на ряд чёрных фургонов и внезапно всё понимаю. Это не Жнецы. Это тот самый полицейский рейд, о котором рассказывала Цзин Линь. Люди, которые должны были вытащить нас отсюда. Дэя и меня. Вместе.
– Дэй в борделе, – выпаливаю я.
Мужчина в полушинели поднимает удивлённый взгляд:
– А ты, чёрт побери, кто такая?
– Мэй Йи. – Моё имя явно ему не знакомо, так что я продолжаю: – Я должна была помочь Дэю достать для вас книгу.
Мужчина выпячивает челюсть, резкий свет сигареты подчёркивает его раздражение:
– Должна была?
– Кое-что пошло не так, и Лонгвей поймал его! Дэй ещё в борделе. Вы должны спасти его!
Сигарета не выкурена даже наполовину, но мужчина швыряет её на землю и поджигает новую, недовольно глядя на часы.
– Что ж, в таком случае, сладенькая, единственный человек, который может сейчас помочь Сан Дэй Шину – он сам. – Он поворачивается к мужчине со значком на фуражке. – Отлично. Пацан не придёт. Выдвигаемся!
Двери фургонов распахиваются, и улицу наводняет армия. Мужчины в бронежилетах, с фонариками и длинными ружьями. Они выскакивают из кузовов и бегут. Мимо старушки, сидящей на корточках на одеяле и торгующей специальными наборами новогодних благовоний. Мимо седовласого мужчины с корзиной бобовых пирогов. Мимо девушки, толкающей по изрытой дорожке тележку с чистым бельём. Весь мир замирает, наблюдая, как мужчины с ружьями один за одним исчезают за Старыми южными воротами.
Слова мужчины в полушинели полыхают жарче его сигареты: Единственный человек, который может сейчас помочь Сан Дэй Шину – он сам.
Но он неправ. А потому я иду следом, обратно в город тьмы.
ДЭЙ
Пробраться через главный зал мне помогла чистая удача. Кажется, я обязан жизнью этой неуклюжей девушке, но сейчас некогда об этом думать. Минута, которую выделила мне Инь Ю быстро утекает.
Я едва дышу, когда поднимаюсь по лестнице и подхожу к двери. Конечно же, Лонгвей закрыл её. Связка ключей дрожит в здоровой руке. Так много ключей, они свисают с латунного кольца, как позолоченные скелеты. Натянутые нервами пальцы шарят по связке, находят третий справа. Я практически слышу, как убегают секунды, когда вставляю ключ в замок. Крик Инь Ю раздастся в любой момент.
Но ключ подходит, и дверь открывается. Сначала я кидаюсь за пистолетом – хватаю один из старинных револьверов, висящих на стене Лонгвея. Он лёгкий. Слишком лёгкий. Быстрый осмотр подтверждает мои догадки: все эти пистолеты действительно не заряжены.
Я поворачиваюсь к столу и замечаю часы.
Они с электронным табло, красные пиксели горят в полумраке точно глаза демона: 23:58.
Почти полночь. Время вышло.
Тик-так, тик-так. Руки дрожат в ритм с убегающими секундами, когда я подхожу к столу и изучаю верхний ящик. На нём маленький замочек – такой легко открыть, когда у тебя ест необходимая сила и правильные инструменты. Я хватаю ближайший нож из коллекции Лонгвея. Поддеваю ящик и нажимаю. Он выдвигается, изогнутый из-за рывка, искривившийся. Как хромой попрошайка.
Внутри документы, ручки, сигары, баночка с мятными леденцами и золотистые зажимы для бумаг. Я разрываю эти залежи, пока не достигаю самого низа ящика. Пальцы ещё скребут по дну, неистово, безумно. Но тщетно.
Гроссбуха здесь нет.
– А вот и ты.
Я оборачиваюсь и вижу знакомую картину: Лонгвей стоит в дверях, пистолет в его руках целит прямо мне между глаз. Нож лежит на столе. В паре дюймов от моих пальцев. Абсолютно бесполезный.
– Я думал, ты давно сбежал… – Наркобарон замолкает на полуслове, когда замечает открытый ящик, бумаги и ручки раскиданные в беспорядке. И пустота размером с книгу посреди всего этого.
– Где он? – рычит Лонгвей, заскакивая в комнату. Выпучивает налитые кровью глаза, хватая меня за шнурки толстовки и затягивая их туже удавки. – Гроссбух. Что ты с ним сделал?
Больше нечего скрывать, нечем рисковать, так что я говорю правду:
– Ничего. Его здесь не было, когда я открыл ящик.
– Быть такого не может! – Дуло пистолета прижимается к моему лбу, выдавливая ровную О на коже. – У тебя есть пять секунд, чтобы сказать, где он.
Что ж, так всё и закончится. Выстрел и пуля в лоб.
Кажется, лучше так, чем быть перемолотым в рыбий корм, кусочек за кусочком. Но только кажется.
Пять…
Почему-то я считал, что перед смертью перед глазами пролетит вся жизнь. Вспышками будут кадры из детства. Как мы носимся с Хиро по океанариуму: я круглыми глазищами пялюсь на электрических угрей; он читает латинские название каждой новой рыбы. Или как мы с дедушкой делаем модели самолётов.
Четыре…
Нет, вспышки есть, но не из прошлого. Я стою на пляже, одной рукой обнимая Мэй Йи за плечи. Мы смотрим вдаль, на море. Цзин Линь рядом с нами, швыряет ракушки в воду. Не прошлое – будущее. Которое умирает с каждым числом, срывающимся с губ Лонгвея.
Три…
Я сделал столько плохого, что заслужил смерти. Даже желал её тёмными ночами на крышах, когда ноги опасно свисали над городом, а призрак брата продолжал называть меня хорошим, хотя я знал, что это не так.
Но теперь… теперь я не настолько уверен, что Хиро ошибался. Теперь я хочу жить.
Какая ирония!
Два…
Я закрываю глаза.
Один…
Новый год
ДЭЙ
Выстрел звучит как-то неправильно. Он должен быть громким, ясным. Как тот, который пронзил моё плечо, вырываясь из ствола пистолета, будто разряд молнии. Разрывая время и пространство, как в замедленной съемке.
Нет, сейчас он приглушённый. Как шутиха, раздавленная подошвой ботинка. Эхо без огня или вспышки.
И удара тоже нет. Новая боль не пускает корни под мою кожу. Только плечо ровно, терпимо пульсирует. Напоминает, что кровь ещё течёт по венам. Ещё внутри меня.
Открываю глаза. Я стою. Плечо всё также ноет и пульсирует. Шнурки толстовки туго затянуты вокруг шеи, а Лонгвей стоит напротив. Но рука с пистолетом потеряла решимость. Дуло больше не вжимается мне в лоб. Оно сместилось, как и внимание наркобарона. Он оглядывается на зев открытой двери. Новые выстрелы разрезают темноту, крики звучат всё выше по лестнице.
Рейд начался.
– Что это? – Вопрос Лонгвея уплывает в открытую дверь, теряется в нарастающем шуме.
Нож. Я не медлю. Собираю все оставшиеся силы и рывком хватаю рукоять изогнутого клинка с тиснением. Он старый и церемониальный, предназначенный скорее для шоу, чем для настоящей битвы.
– Что, чёрт побери… – Лонгвей как раз поворачивается, когда я наношу удар. Бросаюсь на него здоровым боком, стараясь собственным весом сбить бандита с ног. Но наркобарон сильнее, чем я ожидал, его тапочки словно прибиты к полу. Он остаётся стоять, но пистолет на полу, вертится как барабан в каком-нибудь ТВ-шоу.
Я тоже вскакиваю на ноги и поворачиваюсь к Лонгвею. Стараюсь не обращать внимания на то, как безвольно повисла правая рука. Как зубы Лонгвея, покрытые золотыми коронками, блестят и скалятся, готовые впиться мне в глотку. И каким бесполезным кажется клинок в моей левой руке.
Особенно если вспомнить, что я не левша.
Лонгвей боец. Он быстро бросается вперёд и наносит мощный апперкот. И так покрытые моей кровью костяшки целятся в лицо. Но на этот раз верёвок нет. Я уклоняюсь, представляя бандиту шанс поколотить воздух, и в то же время поднимаю нож.
Вжик – и чёрная похоронная рубашка расходится. Правое предплечье рассекает длинный порез – прямой, как отвесная линия, аккуратный, как дело рук хирурга. Кровь вырывается наружу одновременно с криком.
Рука за руку. Теперь мы квиты.
Но этому богу ножей и игл ещё за многое нужно заплатить, так что я продолжаю бороться.
Вновь бросаюсь на него. Лонгвей падает – ругаясь, воя и корчась от боли.
Я приземляюсь поверх него. Плечо взрывается от удара; от боли в голове словно взрывается сверхновая. Перед глазами пляшут звёзды, скрывая уродливое лицо Лонгвея. Не обращая на них внимания, я поднимаю лезвие к нежной-нежной коже у самого основания горла. Клинок запутывается в золотой цепи, вырывает у бандита всхлип.
– Всё кончено, Лонгвей. – Рык, вырывающийся из груди, кажется слишком звериным, чтобы действительно быть моим. Но кто ещё сказал бы такие слова? – Тебе конец.
И мне тоже. Они уже здесь, бегут по лестнице, заполняя комнату Лонгвея криками и светом фонариков. Наводняют помещение, как саранча – проникая в каждый уголок с ярким светом и винтовками. Видят Лонгвея, окровавленный нож у его горла и сосредотачиваются на мне.
– Полиция! Бросьте оружие! Поднимите руки, чтобы мы их видели! – кричит кто-то, когда свет фонарей останавливается на мне. Даже под закрытыми веками полыхает оранжевое зарево.
Отбрасываю нож на пол, подальше от Лонгвея. Поднимаю здоровую руку высоко над головой. Сдаюсь. Один из копов хватает мои руки и заводит их за спину. До слуха доносится звон наручников, затем щелчки. Браслеты плотно обхватывают мои запястья – моя холодная металлическая судьба.
МЭЙ ЙИ
Полицейские выходят из борделя по одному или парами. Тоненькая струйка в сравнении с тем потоком, что хлынул внутрь несколько минут назад, словно где-то прорвало плотину пистолетов и фонарей. Почти все ведут с собой людей. На многих, например, на Фанге, членах Братства и на клиентах из главного зала, надеты наручники. Другие, как Инь Ю и Мама-сан, свободны. Некоторые не выходят вообще.
Я нигде не вижу Дэя или сестру. С каждым новым незнакомым незнакомцем, появляющимся из дверей, сердце моё падает всё ниже, будто шарик из которого медленно выходит воздух.
Умоляю, пусть они будут живы… Я не успеваю закончить мысль, когда в дверях появляется Дэй. Его выталкивают из борделя, руки сцеплены за спиной. Лицо морщится – боль, боль и снова боль. Я вижу наручники, вижу конвоирующего его полицейского. Паника нарастает.
Я бегу к офицеру.
– Вы совершаете ошибку!
– В сторону, – сурово посмотрев на меня, говорит полицейский и сильнее толкает Дэя вперёд. Боль искривляет лицо моего мальчика из окна, заставляет приглядеться к его плечу. Толстовка там превратилась в лохмотья: порвана и пропитана застаревшей кровью. Под ней виднеются повязки, белые и ржавые. Того же цвета, что мой наутилус.
– Нет! Вы не понимаете! Он пришёл сюда помочь. Спасти меня. – Встаю у них на пути, блокируя путь своим телом. – Вы не можете его арестовать.
Безразличие на лице офицера сменяется неуверенностью. Он осматривает Дэя, и на мгновение кажется, что я смогла убедить его.
– О, вы нашли его. – Мужчина, с которым мы столкнулись у Старых южных ворот, подходит ко мне. Руки его глубоко спрятаны в карманах полушинели. Из-за недокуренной сигареты во рту он слегка съедает слова. – Я уж подумал, ты вообще не явишься.
– Виноват, что разочаровал. – Дэй переводит взгляд с меня на курящего мужчину. Сова его звучат резко, как в тот вечер, когда мы впервые встретились. – Был слишком занят, меня связали и пытали.
Мужчина затягивается сигаретой. Огонёк вспыхивает особо ярко, как одинокая звезда.
– Я не виноват, что тебя поймали. Нашёл, что требовалось?
Дэй качает головой.
Пару секунд мужчина с сигаретой стоит неподвижно. Выдыхает – поток пепла, дыма и разочарования. Когда пелена дыма рассеивается, он кивает офицеру:
– Увидишь Чана, передай ему, что гроссбух так и не нашли. Пусть продолжает поиски. Этого пацана увози с остальными. На него есть ордер.
– Постойте! Нет! – кричу я. – Вы не можете его забрать.
Мужчина в полишинели вынимает изо рта дымящуюся сигарету. От этого движения в воздух вметается сноп искр. Часть из них, безвредная но яркая, приземляется мне на руку.
– Он убийца, сладенькая. Мы дали ему шанс заслужить прощение, но пацан его провалил. Прощайтесь, и вперёд.
– Вам нужен гроссбух? – Я смотрю на мужчину. Дым вырывается из его рта, как утренний туман, заволакивая воздух между нами. – Он у Лонгвея в кабинете! В верхнем ящике стола.
Дэй качает головой:
– Его там нет, Мэй Йи. Ящик пуст.
– Но… но этого не может быть… – продолжаю говорить, чтобы не ощущать растущую в груди воронку. – Он был там. Я сама видела! Я видела!
Теперь я смотрю на Дэя, умоляя поверить.
Глаза его ещё кажутся ещё глубже, чем были раньше. Тёмные, бездонные и полные смысла. На лице его улыбка, когда Дэй смотрит на меня:
– Я рад, что вы нашли друг друга, – говорит он и кивает куда-то мне за спину. Оглядываюсь и вижу Цзин Линь, ковыляющую к нам по холоду. Кровь, которую она так старалась спрятать, теперь отчётливым тёмным пятном расплывается на платье.
– Уведите его! – рявкает мужчина рядом со мной и взмахом руки указывает в бесконечную ночь грязных улиц Города-крепости. Они темнеют вокруг, как горные пещеры в нашей родной провинции, в которых живут духи и по-прежнему ждут кровавые жертвы, которые им престали приносить много лет назад.
– Нет! – Я протягиваю руку, пытаясь схватить Дэя, но офицер толкает его вперёд, в толпу людей. На этот раз грубее.
Не тьма улиц поглощает его. Волна чёрных костюмов и наручников скрывает Дэя от моих глаз. Зато я замечаю Лонгвея: руки наркобарона туго стянуты за спиной, а полиция тащит его сквозь мусор и грязь. Одна его рука неестественно изогнута, как когда-то у Синь. Окровавленная и сломанная.
В глубине души я понимаю, что должна радоваться, видя его таким. После всего, что Лонгвей сотворил. Со мной. С Синь. С остальными дрожащими, измученными девушками, собравшимися в кучку в сапфировом свете одинокого фонаря. Но я вижу только надломленность и ощущаю в груди пропасть, отдающуюся эхом и такую глубокую, глубже, чем окутывающая звёзды тьма.
ДЭЙ
Наручники слишком тугие. Я уже не чувствую пальцев, но плечо – другая история. Оно словно не завязанный конец каната: волокна скручиваются, тянут, распускаются, изнашиваются. Не помогает и то, что ведущий меня коп постоянно дёргается и резко срывается с места, как дешёвое такси. Впрочем, я не дурак жаловаться. У меня был шанс. И не просто шанс.
Могу только представить, что скажет отец, если когда-нибудь придёт меня навестить. Представляю, как он будет сидеть напротив, в своём безупречном деловом костюме, с почти седыми волосами. Он посмотрит на меня сквозь дюймы плексигласа. И всех лет умело скрываемых эмоций во время деловых встреч и коктейльных вечеринок будет недостаточно, чтобы скрыть разочарование. Он склонится ближе к микрофону и скажет: «Лучше б ты сбежал».
Я и сам начинаю так думать, пока не замечаю Мэй Йи. Раскрасневшееся лицо, словно она долго бежала. И хотя девушка одета в мою одежду, а волосы убраны, всё в ней кажется ярче. Живее.
Она даже не глазом не моргнула, когда Цэнг назвал меня убийцей. Стоит и смотрит на меня тем же взглядом, которым награждала наутилус. Стряхивая пыль с моей души и видя лучшие её стороны. Те, что видел Хиро. Те, о которых он так упорно пытался мне рассказать.
А затем я замечаю Цзин Линь за её спиной, отчаянно хромающую следом за сестрой. Снова вместе после долгих лет.
Я вижу их рядом, идущих почти бок о бок (так всегда ходили мы с Хиро, когда выбирались на берег моря), и все сомнения исчезают.
Это того стоило.
ЦЗИН ЛИНЬ
Я не могу бежать и кричать одновременно. Слишком больно. Воздуха не хватает. На самом деле я едва могу идти с лишним весом пистолета, примотанным к ноге. Расстояние короткое, но на него уходит целая вечность. Когда я, наконец, оказываюсь рядом с Мэй Йи и курящим мужчиной, Дэя уже нет. Его поглотила волна преступников и людей из службы безопасности.
– П-подождите! – хриплю я, складываясь пополам. Пытаясь игнорировать жгущую боль. Рана даёт о себе знать, высасывает последние жизненные резервы. – В-верните его!
– Хочешь с ним увидеться, договаривайтесь о визите в исправительное учреждение. – Мужчина хмурится. Наверное, потому что почти расправился с очередной сигаретой. – Не могу пока сказать точно, в какое именно.
– У меня есть то, что вам нужно.
Кажется, это привлекает его внимание. Мужчина разворачивается на каблуках. Смотрит на меня. На шее собирается второй подбородок.
– И что же это?
Я уже собираюсь показать ему, но потом внимательней приглядываюсь к лицу. Оно освещено пламенем. Оранжевым и адским.
– Приведите Дэя и я вам покажу.
Мужчина скалится и отбрасывает сигарету на землю. Окурок он не затаптывает, зачем утруждать себя? Он исчезает в толпе, ищет Дэя и офицера, который его увёл.
Я смотрю, как умирает сигарета. Очередной кусочек мусора под ногами.
Мэй Йи тоже смотрит на неё:
– Он правда у тебя?
Прежде чем я успеваю ответить, мужчина возвращается. Дэй и сбитый с толку офицер следуют за ним, как вагоны игрушечного поезда. Все трое смотрят на меня. Ждут.
Тянусь к перемотке на бедре, где под тканью плотно держится пистолет Дэя. Пальцы находят нужную вещь под плотными эластичными бинтами. Тянут.
Мужчина пялится на меня. Рот его открывается, удивительно пустой без огонька сигареты. Руки вытягиваются вперёд. Отчаянно желая заполучить то, что сейчас у меня.
Я так же тянула руки, когда девушка-музыкант, Нуо, и девочка по имени Вэнь Кей показали, что они прячут. Когда Лонгвей промчался через зал, заблокировав путь к Дэю, Нуо схватила меня за запястье. Увела в свою комнату. Гордо выпятив грудь, она достала гроссбух из-под кровати. В словах тоже звучала гордость, когда девушка рассказывала, как пробралась на второй этаж, пока Лонгвей допрашивал Мэй Йи. Открыла замки шпильками. Умение, которому её научила девушка по имени Синь.
Я убираю книгу. Подальше от мужчины. Золотой дракон кажется почти зелёным в свете уличного фонаря. Я прижимаю мягкую красную кожу к ноющей от боли груди. Словно там ей и место.
– Отпустите Дэя. Как и обещали.
Мужчина смотрит на наш камень преткновения, на гроссбух. Кажется, я вижу облегчение в его взгляде. В приоткрытых губах. Он поворачивается к удерживающему Дэя офицеру:
– Сними с него наручники.
Я жду, пока расстёгивают наручники. Руки Дэя свободно падают. Правая слишком тяжёлая и неповоротливая. Дэй нежно баюкает её, когда я передаю полиции книгу секретов Лонгвея. Безсигаретный мужчина листает страницы. Теперь губы его сомкнулись. Изгибаются в улыбке.
– Задница Лонгвея прямо на блюдечке, – выдыхает он. Книга захлопывается, будто пасть дракона.
– Мы в расчёте, Цэнг? – Слова Дэй срываются, в них слышно напряжение и боль. Слышу его и вспоминаю, как сильно болит бок.
– Уже полночь. И технически книгу мне принёс не ты. Но… – Мужчина – Цэнг – зарывается рукой во внутренний карман. Достаёт белый сложенный лист бумаги. – Я сегодня в хорошем настроении. И отдаю тебе это, Сан Дэй Шин.
Дэй жадными пальцами хватает листок. Стискивает так крепко, что края сминаются. Засовывает глубоко-глубоко в карман толстовки.
Цэнг запихивает гроссбух подмышку. Окидывает всех нас взглядом. Глаза его горят.
– Мой вам совет, ребята. Сваливайте из Хак Нама. Скоро его разнесут на кусочки. Превратят в парк.
– Мы и сами это планировали, – говорю я ему и оглядываюсь на сестру.
– Удачи. – Цэнг разворачивается, собираясь уходить.
– Постойте! – крик Мэй Йи останавливает его на полушаге. – Что… что теперь будет? С Лонгвеем? Со всеми девочками?
– Здесь достаточно доказательств, чтобы надолго засадить Лонгвея и его людей за решётку. – Цэнг нежно похлопывает книгу, словно гладит кошку. – А девочки… – Взгляд его дрейфует в сторону фонаря, где в голубом свете собрались девушки. Затянутое в шёлк стадо. – Они свободны. Могут идти.
Девушки переминаются с ноги на ногу в тонких ярких платьях. Они кажутся такими потерянными и вместе с этим загнанными в ловушку. Как яркие рыбки, плавающие в аквариуме ресторана.
– Куда идти? – спрашивает Мэй Йи.
– Не моя проблема. – Цэнг пожимает плечами и уходит. Никто его не останавливает.
Я не двигаюсь. Но боль не уходит. Нужно присесть. И неважно, что земля завалена осколками и окурками. Я получила то, за чем пришла. Теперь семья в сборе, и с меня хватит. Хватит бегать, сражаться и прятаться. Хватит стоять.
Опускаюсь на землю. Скорее обрушиваюсь, чем сажусь.
– Цзин! – Дэй опускается на колени рядом со мной.
Пытаюсь отмахнуться:
– Я… в порядке… У тебя есть с собой деньги?
– Деньги? – хмурится он. – Я отдал тебе всё, что у меня было. Зачем они тебе?
– Бродяжки… старая банда Куэна… они помогли вытащить тебя, – хриплю я. – Я обещала им заплатить.
– Мы найдём деньги, – обещает он. – Уверена, что в порядке?
Я киваю.
– У тебя кровь, – говорит он и показывает на тёмное влажное пятно на платье.
– У тебя тоже, – я указываю на его плечо. – Мне просто нужно отдохнуть. Вот и всё.
Он пристраивается рядом со мной. Приземляется прямо на забракованную Цэнгом сигарету.
– Думаю, нам всем нужен отдых.
МЭЙ ЙИ
Они все здесь: Нуо, Вэнь Кей, Инь Ю и девочки из других коридоров. Всего чуть меньше двадцати. Они хлопают глазами и дрожат под голубым-голубым светом фонаря. Даже Мама-сан перетаптывается немножко в стороне от всех, где свет не такой яркий – лицо её наполовину скрыто тьмой, наполовину искажено стыдом. Сначала они меня не узнают в этой куртке и ботинках. Когда я подхожу, они настороженно пятятся, как единое пугливое создание, которое видело слишком много кулаков.
Вэнь Кей первой понимает, кто перед ними. Она отделяется из толпы бледных испуганных лиц и бросается ко мне:
– Мэй Йи! Ты в порядке!
Другие девочки вздрагивают при звуке моего имени. Нуо подходит и утыкается лицом мне в плечо. Я крепко обнимаю обеих, выдыхая. Все мы дрожим.
Даже Инь Ю. Она старается быть незаметной, ускользает от моего взгляда, но не уходит далеко. Краем глаза замечаю, как кривятся её губы, вздрагивя как грани неидеальных звёзд на потолке моей комнаты.
– Ты вытащила нас отсюда, – пищит Вэнь Кей, когда, наконец, поднимает голову с моей груди.
Отсюда. Другие девушки вновь вздрагивают. Для них это слово не свято; оно не укладывается в голове.
– Не я.
Оглядываюсь поверх мягких, пушистых волос Нуо. Сестра так и сидит, припав к земле, похожая на каплю крови в этом алом платье. Рядом с ней примостился мой мальчик из окна, и даже отсюда, даже на таком расстоянии – и через боль – я вижу, что глаза его сияют.
– И что теперь? – спрашивает Нуо.
Я снова разворачиваюсь и окидываю всех взглядом. Девятнадцать девушек. Девятнадцать прекрасных, сломленных, нуждающихся девушек.
Что теперь? Я столько времени жаждала, желала, мечтала об этой свободе. И вот мы здесь, но улицы темны, а мы «не проблема полиции».
– Я… я не знаю.
– Ты не знаешь? – Пронзающий голос Инь Ю остр, как игла, он наполняет меня виной и волнением. – Где мы будем спать? Что есть?
Нуо и Вэнь Кей отстраняются, но по-прежнему смотрят на меня. Все девушки смотрят на меня и ждут ответов, которых нет.
А потом я ощущаю его присутствие. Приближающийся жар и рука скользнувшая к моей. Пальцы к пальцам. Тепло к теплу. Прикосновение Дэя так разительно отличается от всех остальных. Внутри всё пылает, парит, и я каким-то неведомым образом понимаю, что всё будет хорошо.
– Спасибо за ключи, – говорит он Инь Ю. – И за молчание.
Она моргает, склоняет голову, разглядывая его из-под чёлки. Как всегда делает, когда хочет незаметно понаблюдать за кем-то.
Дэй смотрит на меня. У него такие нежные пальцы, они переплетаются с моими, занимая всё свободное пространство, заполняя промежутки.
– Все здесь?
Я снова окидываю взглядом девушек. Не хватает только Синь. При этой мысли сердце сжимается от боли. Но я киваю.
Мой мальчик из окна прочищает горло. Его голос такой чёткий, такой ясный без разделяющего нас стекла:
– Понимаю, никто из вас не знает меня лично, кроме Мэй Йи и Инь Ю. Но хочу, чтобы вы запомнили: если вам нужно где-то переночевать сегодня, в хорошем, безопасном месте, можете пойти с нами. Там будет еда. И чай. И циновки для сна. Если хотите.
Все смотрят не него, как на чудо природы. Интересно, неужели я выглядела так же той ночью, когда он впервые постучал в моё окно? Когда я увидела иную жизнь, тянущуюся ко мне, зовущую в новый мир? В новую камеру ракушки.
Думаю о крошечной комнате с плиткой цвета зубов курильщика. Даже мы втроём с Цзин Линь и котом ощущались там толпой.
– Но твоя комната не вместит нас всех.
– Забудь о той комнате, – говорит Дэй. – Мы уходим из Хак Нама. Мы пойдём домой.
Дом. В его устах это слово подобно песне. Оно не имеет ничего общего с увядающими рисовыми полями и ночами после побоев. Его стоит петь.
– Ты доверяешь ему, Мэй Йи? – спрашивает девушка из южного коридора.
Я вновь перевожу взгляд на парня, которого держу за руку. Волосы его в беспорядке, а глаза очерчены серыми кругами от усталости. И я никогда не видела улыбку подобную его. Такую же, как слово дом, срывающееся с губ парня: безопасную, цельную, тёплую.
На этот вопрос ответ находится легко:
– Всем сердцем.
Пальцы Дэя слегка пожимают мою руку. Улыбка становится ещё шире, и он смотрит на девочек:
– Если готовы, идите за мной.
Вэнь Кей выходит первой. Затем Нуо. За ними следуют остальные девушки – волна цвета и робких шагов. В итоге, на месте остаётся единственная фигура. Она стоит в одиночестве на островке голубоватого света.
– Мама-сан. – Пальцы мои выскальзывают из руки Дэя, и я возвращаюсь к ней. – Вы тоже можете пойти.
– Там для меня места нет. – Здесь, на открытом воздухе, голос женщины звучит совсем иначе. Драконья сущность покинула её, и голос теперь кажется мягким, почти потерянным.
– Вы же слышали Дэя. Все могут пойти, – говорю я ей.
Мама-сан качает головой. Обычно тугой-тугой пучок серебристых волос распадается, пряди падают ей на лицо. Мама-сан убирает их назад растопыренными пальцами, будто граблями.
– Там, снаружи, для меня места нет, – повторяет она. – Это не наш мир. Людям, подобным нам, место в тени. Я остаюсь в Хак Наме.
Я знаю эту позу – то, как горбятся её плечи, как расширяются глаза. Мама-сан слишком долго пробыла в клетке. Она страшится не заточения, а открытой, незнакомой двери. Точь-в-точь как моя мать.
Я протягиваю руку в надежде, что женщина пример её:
– Мама-сан…
– Иди, – обрывает она, пятясь всё дальше от света фонаря. – Скоро ты сама всё поймёшь.
Дей и девочки ждут меня, а Мама-сан продолжает пятиться. Прочь от протянутой руки, прочь от света, в тени, которые она считает родными. И темнота наступает, обнимая её, пока полностью не поглощает.
Я остаюсь одна. Стою под фонарём в луже голубого света. Дэй снова оказывается рядом:
– Всё хорошо, Мэй Йи?
– Я не могу… – Сглатываю тошнотворную беспомощность, продолжая вглядываться во тьму. – Я не хочу бросать её здесь.
– Это её выбор, – мягко замечает он, – и благодаря тебе она имеет право его сделать.
Мой мальчик прав. Как бы сильно ни хотелось схватить Маму-сан за руку и увести в безопасное место, я не могу этого сделать. Выбор принадлежит лишь ей.
– Готова уйти отсюда? – спрашивает Дэй.
Наши пальцы снова сплетаются. Не знаю, это я цепляюсь за него или Дэй крепко держит меня. Наверное, всё сразу. Я оглядываюсь на сестру и девушек. На дорогу, открывшуюся перед нами, готовую увести нас отсюда и на свободу.
Я выбираю этот путь.
– Пойдём домой, – говорю я.
ДЭЙ
Я поддерживаю нетвёрдо шагающую Цзин Линь свободной рукой, ведя её до самых Старых южных ворот. Совсем как раньше. Только на этот раз её кровь не пропитывает мою рубашку и не нужно никуда бежать. Впереди у меня всё время этого мира.
Мэй Йи идёт с другого бока, у раненого плеча. Оно пульсирует, когда девушка прижимается слишком близко, но мне плевать. Есть вещи, которые стоят боли.
Остальные девушки следуют за ней – паломничество огромных глаз и блестящих платьев. Могу только представить, какое выражение будет на лице отца, когда я постучу в дверь дома пятьдесят пять на холме Тай Пин в этот раз. Полагаю, у него найдётся, что сказать, но я тоже отыщу достойный ответ. Мы устроим привычную перепалку, но в итоге девушки останутся. Все двадцать.
Конечно, это временное решение. Но сейчас я в силах планировать что-либо только на ближайшие двадцать четыре часа: знакомство доктора Квана с больным плечом, ударная доза болеутоляющих, горячая еда и добротный матрас.
А вот потом…
Не знаю, но у меня такое чувство, что теперь всё решится само по себе.
К нашей компании прибавляется ещё один силуэт: бесхвостый, перепрыгивающий через кучи мусора и ступеньки. Когда тени расступаются, он бежит у моих ног, мяукая громче любого нормального кота.
– Не волнуйся. – Я перевожу взгляд на Чма, когда наша странная процессия достигает ржавых пушек. Он запрыгивает на одно из старинных орудий, пронзая меня жёлтыми прожекторами глаз. – Мы тебе тут не бросим.
Улицы Сенг Нгои полны жизни, наводнены участниками парадов и счастливыми пьяными людьми. Всё вокруг ярко-золотое и ядовитое, маково-красное. Повсюду фонарики, сладкие пироги, дети – они танцуют в новых туфлях, радостные, что можно не ложиться спать.
Мимо проходит старик и предлагает мне отхлебнуть рисовой водки. Я качаю головой, но старик всё равно улыбается, демонстрируя беззубый рот.
– Счастливого года Змеи! – Он сам хорошенько прикладывается к бутылке и шатаясь, растворяется в толпе празднующих.
Для Мэй Йи это уже слишком. Я понимаю это по ошеломлённому выражению её лица. Она рассматривает яркие, горящие огнями улицы, прикрывая глаза ладонью. Небо уже не тёмное, его рассекают мириады цветов. Вокруг нас вспыхивают, громыхают фейерверки, осыпая улицы Сенг Нгои волшебным дождём. Мы все стоим и смотрим на них, даже Чма.
– Как прекрасно, – шепчет Мэй Йи, хотя и вздрагивает от каждого выстрела фейерверка. – Здесь всё прекрасно. Настоящий город огней.
– Через пару дней я отвезу тебя к морю, – обещаю я.
Краски ночного празднования озаряют её лицо. Мэй Йи улыбается и смотрит на меня. Видит меня. Сердце моё переполнено, оно горит – ярче, чем огни ночи.
– Я очень этого хочу.
Я опускаю голову и понимаю, что, несмотря на окружающие нас шум и хаос, Цзин Линь заснула. Она прислоняется ко мне всем своим невесомым телом, перепачканное лицо бесстыдно утыкается в толстовку. Напоминает, как сильно сам я устал. Все мы.
Я смотрю на Чма и двух своих девочек. Поднимаю голову к огням на небе. Свежим цветам, знаменующим начало нового года. Наступает новый день – первый день моей новой жизни.
Наших жизней.
Вперёд.
Эпилог
180 ДНЕЙ СПУСТЯ
МЭЙ ЙИ
Когда мы с Дэем впервые приехали к морю, я потеряла дар речи. Солнечные блики сияли на воде, как фейерверки, разрезавшие небо в ту ночь. Море сверкало и блестело до самого горизонта. Столько воды, повсюду.
Волны тем утром были слабые, убаюкивающие и спокойные. Вода зеркалом растянулась под небом, отражая бесконечность. Та же необъятность ощущалась в груди, охватывая меня изнутри и снаружи. Ветер – жёсткий от зимы и соли – облизывал кожаную куртку, которую дала мне мать Дэя, но я ни капли не дрожала. Стояла на краю мира и хотела большего.
Поэтому я возвращалась – снова и снова, – и море всегда звало, как в первый раз. Нежным шелестом и плеском волн. С каждым приливом шепча о возможностях.
Наш мир мгновенно изменился после нового года. Дэю потребовалось использовать весь дар убеждения, чтобы маленькая армия таксистов отвезла нас на Тай Пин. Когда мы шли к особняку, здоровое плечо Дэя было напряжено, словно он готовился к драке. Но драки не было, люди, открывшие дверь, господин и госпожа Сан, кинулись к Дэю и заключили его в объятия.
А потом наступил хаос: бесконечные дни, визиты доктора, телефонные звонки, госпожа Сан и Эмио, ворвавшиеся в двери особняка с кучей пакетов, которые были тяжелее их самих. С одеждой всех цветов и размеров, для всех девочек.
Но мать Дэя не остановилась на достигнутом. Она сидела с нами в саду камней, слушала историю каждой девушки. Когда мы сказали ей – после вопроса о наших домах, родителях, – что не можем вернуться, госпожа Сан всё поняла. А потом взялась за работу.
Так родился новый благотворительный проект, финансируемый щедрыми вложениями «Сан Индастриз», и управляемый самой госпожой Сан. Была основана школа-интернат для всех детей, которых поглотил Город-крепость – девочек Лонгвея и костлявых бродяжек, – с настоящими кабинетами, кураторами и дверьми, которые запираются только изнутри.
Но даже несмотря на это некоторые девушки ушли. В ту последнюю ночь, когда я стояла в свете фонаря и смотрела, как уходит Мама-сан, я думала, что все сделали свой выбор.
Но этот выбор оказался не так прост. Он оживает каждый раз, когда я просыпаюсь в комнате общежития вся в поту от кошмаров об иглах и криках Синь, а Цзин Линь приходится держать меня за руку и уверять, что мы в безопасности. Каждый раз, когда беспричинный страх накатывает волной, пробирается в душу, несмотря на чистое небо и Дэя, смеющегося над очередной шуткой Цзин Линь. Когда я вижу мужчину с седыми волосами и думаю, что это посол Осаму. Вдруг он не пропал без вести, как говорят во всех новостях, вдруг он просто затаился, ждёт подходящего момента, чтобы прийти за мной?
Психологи, на которых настояла госпожа Сан, говорят, что это нормально. Что это симптомы синдрома со странным названием ПТСР.[5] Чаще всего я верю им. Но иногда… иногда я слышу шёпот Мамы-сан: Это не наш мир. Людям, подобным нам, место в тени.
И иногда, всего лишь иногда, я думаю: а может, она права? Может, я не заслуживаю растянувшегося до горизонта моря или наэлектризованного взгляда Дэя, от которого в сердце моём вспыхивают искры, или благосклонности госпожи Сан?
Другие девочки тоже это чувствуют – эту войну выборов. Первой не выдержала Инь Ю. На четвёртый день в доме Санов мы проснулись, а её циновка была пуста. Вся одежда, которую подобрала ей госпожа Сан, аккуратной стопочкой лежала рядом. Дальше были другие пустые циновки, а потом – уже позже – несколько кроватей в общежитии: уходили девочки из других коридоров. Всегда, всегда они в итоге снова оказывались в Хак Наме, стояли в дверных проходах под алым светом фонариков, брались за старое. Возвращались в тени.
Психологи уверяют, что это тоже нормальная реакция. Раз в две недели вместе с госпожой Сан они ездят в Город-крепость – приглашают вернуться, заманивая их улыбками и чашками ледяного сладкого юаньяна.[6] Ни разу ещё они не привели сбежавших девушек, зато приносили новости: о новых рейдах службы безопасности, о волне эвикций. Медленно, но верно правительство вычищает город, подготавливает его каркас к сносу. Я больше не возвращалась в Хак Нам, но в стопках газет госпожи Сан то и дело появляются фотографии Города-крепости. Он всё такой же: дома поверх домов, решётки на решётках. Проходы, зияющие как глазницы черепа.
Сложно представить, что в таком месте вообще может быть парк – зелень, солнечные лучи и живые деревья. Цвести красный гибискус и пурпурная бугенвиллея.
Но так будет. Когда-нибудь.
Что же касается Дэя… Он остался в доме отца, занимается с репетиторами, чтобы подтянуть упущенные годы учёбы. Ему открыт целый неведомый мир: университеты и путешествия. Ему нравится рассказывать об этом. А ещё ему нравится говорить в таких случаях мы.
Наш мир стал другим, но одно осталось неизменным. Постоянным, как приливы и отливы.
Каждое воскресение в обед мы едем на юг Сенг Нгои – подальше от задымлённого города и многолюдных набережных, – туда, где пляжи сокровенны, где есть скалы и целые ракушки. Цзин Линь сворачивается на пледе с неизменной стопкой книг, листая страницы и проговаривая иероглифы вслух, преображая линии на бумаге в слова. Мне даже завидно, как быстро она учится. Мы в одной параллели – как и Нуо, и Вэнь Вей, и множество мальчишек-оборванцев. Но так не будет продолжаться долго. Цзин Линь уже завершила первые три книги, которые дала ей учитель, и бесконечно жаждет большего. Думаю, именно потому, что она лучшая в классе, кураторы и позволяют ей держать в школе Чма. Кот стал практически частью её гардероба. Цзин Линь привозит его даже сюда, на пляж, где он терпеливо сидит на краешке пледа и следит за крошечными крабами, иногда вылезающими из нор.
За одним кот как раз сейчас и наблюдает, вздыбив серую шерсть. Если бы у Чма был хвост, он бы обязательно мотал им из стороны в сторону.
– Эй, Мэй Йи! – Цзин Линь открыто смотрит на меня, поднимая голову от одной из книг. Энциклопедии из старой комнаты Хиро. Дэй принёс ей целую стопку. – А ты знала, что в океане под водой есть целые горы?
Я прикрываю рукой глаза и смотрю на воду. Пытаюсь представить под ней громадины гор. Помню, как мы смеялись, когда Синь рассказывала об этом. Казалось невероятным, что такая высота может скрыться на глубине.
Снова смотрю на сестру, и меня пронзает понимание, как же сильно она похожа на мою старую подругу – скрючилась на пледе с книгой, в глазах горит огонь слов. Цзин Линь даже пытается носить волосы в той же косе, которую любила Синь. Каждое утро просит заплести её, и я подчиняюсь. Волосы ещё слишком короткие, и конечный результат получается огрызком. Но я всё равно беру три пряди волос Цзин Линь и сплетаю их в нечто целое. В нечто сильное. Такое же, как она.
Некоторые шрамы остаются с тобой навсегда. Например, маленький круг блестящей кожи на плече Дэя. Или свирепая багровая полоса на боку моей младшей сестрёнки. Если посмотреть на меня сейчас, то ничего не увидишь – ни синяки, ни порезы, ни шрамы не доказывают моих старых ран. Мозоли и ссадины на ногах после побега от охранника Лонгвея давно прошли. Мои шрамы не видны невооружённым глазом, но они есть. Синь – её смерть – только верхушка айсберга. Чем дольше я разговариваю с психологом, тем больше нахожу. Раны, которые всплывают быстрее, чем заживляются.
Но ведь заживляются. Шаг за шагом. День за днём. Выбор за выбором. Я ломаю прутья и кирпичи своей клетки.
Становлюсь новой собой.
– Вот тут говорится! – Цзин Линь тычет пальцем в блестящую страницу. В то же время Чма прыгает, приземляясь носом в песок. Видимо, охота опять проходит тщетно. Сейчас, когда ему не нужно больше ловить крыс крупнее себя, кот стал толще и ленивей. – Видишь?
– Может, вместо того чтобы читать книги об океане, сходишь и проверишь его на практике? – Я всего лишь поддразниваю, но сестра вскакивает на ноги и мчится по песку к самой воде.
– Куда это Цзин собралась?
Я оглядываюсь и вижу, что к нам идёт Дэй, топает босыми ногами по песку. Штанины джинсов закатаны до колена, а белая майка с V-образным вырезом сияет в полуденном солнце. Так ярко, что мне даже приходится заслонить глаза.
– К морю.
– Я принёс обед. – Он стряхивает песок с ног и приземляется на плед рядом со мной. Коричневый бумажный пакет шуршит у него на коленях, и я улавливаю знакомый, умопомрачительный аромат булочек с мясом.
Не только Чма слегка поправился.
– Позвать её?
Кидаю взгляд в сторону, куда убежала сестра. Сегодня отлив, море отступило, открывая целый ковёр из ракушек. Цзин Линь кружит между ними на носочках, точно балерина, и иногда нагибается, поднимая некоторые раковины. Оказавшись, наконец, у воды, она принимается швырять их обратно в море, наблюдая, как они ныряют, словно чайки в небесной синеве. Никогда раньше сестра не вела себя вот так, как ребёнок. Даже когда была совсем маленькой.
– Нет. Подождём. Пусть веселится. – Дэй качает головой и широко мне улыбается. – К тому же я пока не голоден.
Его улыбка совсем как море. Сомневаюсь, что когда-нибудь от неё устану. Я закрываю глаза и ощущаю тепло солнца на коже, на лице. Болезненное ощущение в груди после воспоминаний о Синь начинает таять. Так же, как остальные неприятные мысли. Горы, покрытые глубинами чего-то большего, более обширного, чем я могу представить.
Рука Дэя ложится на плечи, и я прижимаюсь к нему. Открываю глаза и смотрю вперёд. Туда, где стоит на ковре из ракушек моя сестра и одну за одной бросает их в море.
– Забавно, – бормочет Дэй.
– Что?
– Нет, ничего… Просто я уже видел это раньше. – Недогримаса появляется в уголках его губ, оседает там. – Дежавю.
Словно звучит по-иностранному, но не похоже на английский, который я начала изучать.
– Это плохо?
– Нет, – отвечает он и смотрит на меня. – Не плохо. Отлично. Просто отлично.
Наши губы так близко, на расстоянии вздоха.
Мой мальчик за окном… он всегда так осторожен, так нежен. Всегда ждёт, когда я решу, когда потянусь к нему, позволю. Подаюсь ближе, и его мягкие губы касаются моих. В груди вспыхивает огонь, полный жизни, жизни, жизни. Дэй подвигается. Пальцы его легко, как перышко, дотрагиваются до моих щёк, гладят, кружат, дразнят, как феникс в полёте. Мы вместе – в этом пространстве без решёток и стекла. Именно здесь я хочу быть.
И даже когда мы разжимаем объятия, ничего не заканчивается. Столько всего отражается в тёмных глазах Дэя: моя сестра и море; высоты и глубины; горизонты и возможности. Полёты в огне. Я вижу всё это и чувствую, как зовёт, зовёт бесконечность где-то глубоко в груди.
В такие моменты я понимаю – всей душой, всей своей сущностью, – что Мама-сан ошибалась.
Это мой мир. Просторный, открытый, манящий.
ЦЗИН ЛИНЬ
Я бегу. Но на ногах нет ботинок. Нет скользких луж и сигаретных окурков. Лишь мягкий, как бархат, песок под ногами. Солёные брызги и море.
Это совсем иначе – бежать без причины. Без смотрящих в спину ножей и злых торговцев с синими вздутыми венами, спешащих по пятам. Я оборачиваюсь и вижу на пледе сестру и Дэя. Они сидят так близко, что в ослепляющих лучах солнца кажутся одним человеком. Чма ещё роется в крабовых норах, высоко подняв бесхвостый зад. Охотится в своё удовольствие.
Под ногами ни одного осколка. Только дары, вынесенные морем на берег: водоросли, клешни крабов и ракушки. Многие я узнаю из книги Хиро. Мидии, морские улитки, арабские каури. Я наклоняюсь. Поднимаю их. Проверяю, есть ли внутри жизнь. В книге Хиро говорится, что иногда раковины выносит на берег и моллюски в них высыхают. Пока их не спасёт очередной прилив. Всякий раз, когда вижу внутри жёлтое тельце улитки, я кидаю ракушку обратно. Плюх! Белая пена и раковина идёт ко дну.
Плюх! Плюх! Плюх!
Такая мелочь. Один бросок в обмен на жизнь.
Моя жизнь полна подобных мелочей. Одежда без дыр. Ботинки по размеру. Первый настоящий матрас. Чма, валяющийся среди порхающих в воздухе пылинок в косых солнечных лучах. Новые, не заплесневевшие книги. Миска рисовой каши каждое утро. Настоящие кабинеты с меловыми досками. Дэй, который треплет меня по волосам каждый раз, когда мы видимся, и говорит, какими длинными они стали. И сестра, которая вновь улыбается.
Жизнь складывается из мелочей.
Однажды я смогу отплатить за добро. Я учусь изо всех сил – книги, книги, полные слов. Госпожа Сан говорит, я «исключительно одарённая». Могу стать кем захочу. Врачом, политиком, юристом. Пока ещё я не уверена, кем хочу стать, но знаю, что хочу помогать. Хочу однажды приехать к матери. Лицом к лицу встретиться с отцом без пистолета в руках или синяков на лице. Доказать, что он ей не нужен.
А пока я продолжаю бросать.
– Цзин! – Я оглядываюсь на крик, вижу Дэя, поднявшего над головой бумажный коричневый пакет. Словно я такси, которое он пытается остановить. На коленях у него сидит Чма, выпрашивает еду. – У меня тут булочки!
Желудок завывает, как всегда делал Чма, когда я случайно наступала ему на хвост. Я больше не испытываю такого голода, как раньше, снедающего тебя изнутри. Но мясные булочки всегда такие же замечательные, как тем утром на крыше.
– Иду! – Разносится над песком мой голос.
У ног лежит последняя ракушка. Извилистая, закрученная кольцами, как причёска Нуо. Такая огромная, что едва помещается в ладони. Но я всё равно её поднимаю. И забрасываю далеко, далеко, далеко в море.
От автора
Город-крепость реален.
Очень реальный и абсолютно нереальный город.
Впервые я узнала о его существовании, когда пришла послушать речь Джеки Пулингер. Почти двадцать лет она жила и работала в Гонконге, в городе-крепости Коулун. Место, которое она описала – лишённый солнца горд трущоб, в котором правят бандиты и беззаконие, – словно сошло прямиком со страниц антиутопии. Воображение моё разыгралось (как бывает всегда). Я начала думать о людях, которые жили в Коулуне: беспризорники, проститутки, беглецы, безжалостные гангстеры. Сюжеты возникали из ниоткуда. Сплетались в историю, которую я не могла просто забыть.
Эта книга не подходит под категорию исторической прозы и никогда таковой не планировалась. Конечно, я досконально изучила всё о настоящем городе-крепости Коулуне и попыталась изобразить его как можно точнее, но вместе с этим добавила в историю, которую хотела рассказать, вымысел. Например, это заметно в названиях (так Гонконг стал Сенг Нгои), во временных рамках, в которые Город-крепость был возвращён правительству и сровнен с землёй, в судебной системе Сенг Нгои и делах Братства Красного дракона.
Смышлёный читатель, должно быть, заметил и то, как я подала имена персонажей. Все имена в Коулуне были исключительно кантонскими, с односложной фамилией (например, Сан) и двусложными именами (Цзин Линь или Мэй Йи). В современном Гонконге привыкли сокращать двусложное имя до односложного прозвища (как делает Цзин, чтобы сохранить маскировку), хотя во времена существования Коулуна это было редкой практикой. Но ради истории, которую хотелось рассказать, я всё же сократила некоторые имена. Часть имён имеет японское или мандаринское происхождение, в зависимости от родины героев. Также, думаю, стоит заметить, что хоть титул Мама-сан вызывает сейчас у американцев неприятные ассоциации, это было традиционное звание женщин, которые управляли борделями в городе-крепости Коулун. Виной всему японское влияние в связи с оккупацией Японией Гонконга во время Второй мировой войны.
Несмотря на всё вышеупомянутое, я верю, что эта книга и реальность не сильно отличаются. И Хак Нам, и Коулун начинали своё существование в качестве военных фортов. Оба города выросли так быстро и высоко, что солнечный свет уже не достигал улиц. В обоих располагались могущественные бандитские банды, и более 33000 людей ютилось на этой крошечной территории (город занимал 6,5 акров, то есть всего 0,0102 квадратных километра). И оба города, в конечном счёте, правительство сравняло с землёй и воздвигло на их месте парк. Фактическое решение уничтожить настоящий город-крепость Коулун было озвучено 14 января 1987 года. Именно в этот день и год родилась я.
Хоть у меня не было возможности увидеть настоящий город-крепость, мне посчастливилось побывать в парке, построенном на его месте. Это маленькое, ухоженное место, полное памяти о крепости: пушки, руины Южных ворот, металлический макет старого города, сад бонсаев и даже (в мой визит) один серый бесхвостый кот. Если когда-нибудь окажетесь в Гонконге, советую посетить это место.
Пусть города-крепости больше нет, но работорговля по-прежнему процветает. В соответствии с отчетом ЮНИСЕФ 2006 года, почти два миллиона детей было продано в сексуальное рабство. Некоторых, как Мэй Йи, даже продавали члены их семей. Если хотите узнать об этом больше и, возможно, помочь, посетите сайт International Justice Mission – правозащитного учреждения, занимающегося спасением жертв торговли людьми и обеспечением их защиты. Найти его можно по ссылке: ijm.org.
Благодарности
Написание этой книги было сложным, невероятным процессом. Я словно вырывала кусочки души и пряла из них изящные нити, из которых потом ткала полотно слов. Но всё же процесс этот проходил не в одиночестве. Столько людей поддержали этот проект и, в конце концов, стали его частью. Отдельными нитями полотна.
Люди, которые знали эту историю ещё под названием «Беспощадный роман»: Лидия Кан, Аманда Сан, Кейт Армстронг и Эмма Мари Эркарт. И те, кто читал роман «СТЕНЫ»: Келси Саттон, Джастина Айленд, Кристина Фарли и Кэролайн Карлсон. Те, кто поддерживал меня, заставляя работать, даже когда всё казалось полной глупостью: The Lucky 13s и Эми Кауфман.
Мой прекрасный агент Трейси Адамс, которая полюбила силу сестёр и горы под толщей воды. Моя исключительная команда редакторов – Альвина Линь, Эмбер Каравео, Бетани Страут, Никки Гарсия – и все издательские команды, которые без стали работали, чтобы подарить эту книгу миру. Мои читатели Мио Дебмен и Эми Чоу. Мио проявила неоценимую культурную проницательность и помогла нарисовать более живую и достоверную картину Хак Нама.
Мои друзья и семья, чья любовь и поддержка постоянно напоминали мне, что коса всегда сильнее, чем одна прядь. Мой Дэвид, который сидел со мной на крышах и на берегу моря. Разговаривал о звёздах и доме и наполнял сердце теплом.
И конечно же, всегда есть Бог. Он сплетает всё воедино: мои истории и мою жизнь. Soli Deo Gloria.
Сноски
1
Примерно 2 метра, средняя глубина могилы.
(обратно)2
Порода собак, которые раньше были собаками китайского императорского двора. В переводе с китайского ши-тцу также означает «львёнок».
(обратно)3
Momiji – японский клён.
(обратно)4
Луциан – род лучепёрых рыб. Встречаются в тропических и субтропических зонах Атлантического, Индийского и Тихого океанов.
(обратно)5
Посттравматическое стрессовое расстройство – тяжёлое психическое состояние, которое возникает в результате единичной или повторяющихся психотравмирующих ситуаций, как, например, участие в военных действиях, тяжёлая физическая травма, сексуальное насилие, либо угроза смерти.
(обратно)6
Юаньян – кофейный напиток на основе кофе, чая и сгущённого молока.
(обратно)
Комментарии к книге «Город-крепость», Райан Гродин
Всего 0 комментариев